Королева - Елена Александровна Тимофеева

Ливий не спал. Сидел в одной рубахе на кровати, смотрел на огонёк свечи на лавке у окна. Думы его о Валерии были, да как сказать руанскому воеводе, что к ней ехал? Ведь воином королевским ей быть полагается в Северном Гарнизоне, а не наложницей министра!

Чуть скрипнула дверь – хорошо салом смазывали петли, щедро! – обернулся Ливий, Валерия стоит. Ещё снег не стаял на вороте дохи. Глаза, будто звёздочки, в темноте горят, улыбается. Расстегнула пряжку, бросила на пол перевязь с мечом, пинком захлопнула дверь.

Ливий бросился к ней, подхватил в объятия, впился жадно губами в её сухие обветренные губы. Отыскал завязки кожаных доспехов, распутал торопливо, стащил через голову их, потом толстую вязаную рубаху. Прижал к себе её обнажённое тело, грубые пальцы нежно скользнули по высокой крепкой груди. Пополнела в гарнизоне Валерия, посвежела, на пользу ей пошёл и чистый воздух леса, и ежедневные упражнения, да и вдоволь было и хлеба, и мяса, и сыра, дичь тоже стреляли.

Он даже до кровати её не донёс, стоя любил, жадно, неистово, после уж, когда она обессилено выдохнула, припав лицом к его плечу, уложил её на постель, сам рядом лёг. Они так и не сказали друг другу ни слова, как встретились.

Валерия перевернулась на живот, смотрела на него, улыбалась. Протянула руку, отвела прядь рыжих волос со лба Ливия, погладила по щеке. Сказывались года уже на облике министра Королевы, седина пробивалась в рыжих кудрях, но телом, как и в молодость, крепок был, так прижал к себе Валерию, что до сих пор сладко гудели в ней все косточки. Смотрел на неё, и тихая нежность таяла в его синих глазах. Валерия потянулась к его губам своими, министр легко подхватил её, посадил сверху.

– Шибко мне в тот раз в снегу понравилось, когда ты на меня уселась, – прошептал ей в ухо.

Девушка фыркнула, но отвечать уж некогда было, страсть захватила, потащила за собой в сладкий тёмный колодец, куда стремительно падали оба, сплетясь губами, руками, коленями.

– Любишь меня? – требовательно прозвучал вопрос министра. Не выпуская её из объятий, лишь чуть отстранил, чтобы глаза её, раскосые, как у лесной куницы, видеть.

– Как отсюда и до неба! – рванулся ответ из её сердца.

Ливий рывком перевернул её на спину, наклонился, смотрел на неё, гладил по лицу, по тёмным волосам, и не было для него в мире красивей и желанней женщины.

– Дай мне больше, чем просто любовь, Валерия! – прошептал он.

– Ты душу мою забрал, а хочешь большего? – засмеялась она.

– Женой моей будешь! – припечатал Ливий. – Покуда, до весны тут в гарнизоне прослужишь, а там, Королева сказала, даст волю тебе!

– Благодарю! – Валерия схватила его большую руку, прижала к губам, погладила навек стёсанные во многих битвах, расплющенные костяшки пальцев.

– Служи хорошо! – велел министр. – Воеводу слушай! Времена перемен грядут! Чтобы рука твоя, держащая меч, тверда и быстра была! По весне заберу тебя! Теперь ступай, покуда не хватились, что ушла с дозора.

– Дозор сменили, – Валерия легла рядом, потянулась блаженно, – а воевода знает, что пошла к тебе. Я испросила позволения.

– Бардак у вас в гарнизоне! – буркнул Ливий, тоже потянулся и сел. – Поешь? Голодна, небось? Вон тут на столе солдат харчей оставил. Да я тебе гостинцев привёз. Орехи, мёд, варенье, пряники. Чтобы жизнь у тебя сладкой была.

Валерия легко спрыгнула с кровати, откинула полотняную скатёрку на столе, снедь укрывающую, взяла кусок хлеба, сала, налила в чарку вина, протянула Ливию.

– Ты из чарки пей, – сказал Ливий, – а я из бутыли! Будь здрава, Валерия! – стукнул горлышком бутыли о чарку её и щедро отхлебнул. – Считай, первая ночь у нас с тобой нынче! А свадьбу после отгуляем!

Через четверть часа она крепко спала на его большой руке, а Ливий, слушая её тихое ровное дыхание, и сам уж в сон отплывал, да будто скрежет ему почудился в ночной тиши. «Верно, мыши, – подумал вяло, – потаскают снедь со стола». Но вставать, шугать мышей толку-то, опять набегут, только Валерию, сладко уснувшую, потревожит.

Подтянул одеяло, сползшее с её плеча, крепче прижал к себе. Так и уснул, того не ведая, что слышался ему далеко разносящийся в морозном воздухе скрежет шлифовального камня Норта Безликого, что стоял на Пике Времени, тщательно отделывая грань Кристалла Вселенной. Двенадцатую.

Норт вытянул вперёд руку, длинными белыми пальцами с острыми синими ногтями провёл по грани переливающегося голубым и жёлтым Кристалла.

Ещё более отвратительный тонкий скрежет вспорол тишину ночи, далеко разлетелся окрест. Чисто было ребро двенадцатой грани. Вот отшлифует её и останется две. Всего две, верхняя и нижняя, венчающие Кристалл. И одну он отшлифует под светом Солнцепоклонницы, а другую под светом последнего Лунного Дитя. Когда сойдут снега.

Арий Конрад тоже слышал тот скрежет, стоя на вершине своей скалы, глядя в ночное небо. Звезда Демиры рдела в нём, уже видимая, яркая, с каждой ночью набирающая силу. Скоро рубином запылает, близок её звёздный час. Скрежет когтей белых пальцев Норта по ребру Кристалла Вселенной донёсся и сюда, в чертог Бессмертного, и злая усмешка скривила губы Арий Конрада. Норт бросает вызов? Что ж, Поверенный Князя Тьмы принимает его!

Великий Инквизитор Кронии тоже почувствовал странное волнение в ту ночь. Только что воротился он от одра друга своего, военачальника Дреда Поллеса, тяжко захворавшего после той метельной ночи, проболевшего ползимы и только вот начавшего выздоравливать. Спать бы лечь, дел днём было много, да тоска теснила грудь.

Торвальд Лоренцо распахнул ставни окна, взглянул на ночное небо. Ясные звёзды, мороз с утра лют будет. Но ночь уж на день повернула, ползимы минуло. Придёт весна, и увидит он Гаркану.

И весна пришла! Яростная, бурная! Налетел стремительным порывом южный ветер, встрепал заледеневшие паруса на кораблях царя Феанора, раскачал флюгера на башнях в Кронии, расправил знамёна Руаны – взметнулся в небесную высь золотой дракон на сине-красном полотнище. Солнце светило ярко и жарко, будто в летний полдень. Начали таять снега; осели, ноздреватыми стали сугробы, потекла с крыш вода, застывая ночами в длинные сосульки. Воздух стал сырым и свежим, наполнился жизнью, запахом весны.

Два дня сам не свой ходил Торвальд Лоренцо, а третьим днём с рассветом оседлал коня и уехал, ничего не сказав Дреду Поллесу. Знал, не отпустит одного военачальник, а прошлого раза уж довольно было. Как и в начале зимы, скакал цельный день, едва не загнав коня до смерти, заночевал на постоялом дворе, коня поменял и опять с утра в путь