Улыбайтесь - вы в Египте! - Елена Серебрякова

такую кутерьму, что Иринку стало подташнивать. «Надо срочно вставать и ковылять в туалет, пока не исполнила оперу «Рыголетто» прямо здесь, на виду у таких заботливых мальчиков-одуванчиков, чем окончательно испорчу свой неземной имидж», — подумала она и с трудом поднялась. Поблагодарив Ебейда и бармена, отказавшись от их дальнейшего участия в ее передвижениях и, держась за стены, Ирина побрела к спасительному туалету.

Из Зазеркалья смотрело чудовище. Глаз не было. Присутствовали две еле различимые на бордово-синей палитре щелки. Нос, и без того не маленький, нагло оккупировал щеки от уха до уха. Тот же жадный до свободного пространства нос слился с верхней губой в страстном поцелуе. Сама верхняя губа, увеличившись в размерах, полностью поглотила нижнюю.

— Ебейдска сила… — протянула Иринка и глянула на часы. Они остановились на отметке час и девятнадцать минут, молчаливо отмечая миг столкновения.

— Очень символично… — сказала она чудищу в зеркале и плюхнулась на унитаз оплакивать судьбу-злодейку.

СКАЗ О БЛАЖЕННЫХ И УБОГИХ

Все тело болело. Нонна с трудом, хватаясь за выступы кровати и тумбочку, поднялась. Кто-то яростно колотил в дверь. «Пока я добреду открыть, у меня оторвутся все конечности…» — подумала Нонка, но самоотверженно, еле передвигая ноги, поковыляла к входной двери.

— Ты кто? — удивленно спросила она, увидев окровавленную фигуру с разбитым лицом.

— Гуинплен, — ответила Иринка и нехотя шагнула внутрь.

— Кто тебя так? Кому морду бить будем?

— Никому. Сама влепилась в дверь лобби. Начистили, блин…

— Это ты за один раз так разукрасилась?

— Нет, блин… Двадцать заходов сделала. Куда я теперь с такой мордой?

Нонка тоже пожаловалась:

— Я вообще не могу двигаться. Даже дышать полной грудью сложно. Так что… Ты не одна. Куда я теперь с таким организмом?

— Ты у нас инвалид, а я — урод. Хорошо, что Рамадан ночью начнется. Как бы мы с тобой работали?

— Никак. Я только стоять могу. И то коряво, наверное… — Нонка попыталась хохотнуть, но любой сильный вдох или выдох отдавался болью в каждой клетке организма, и получилось только слабо простонать.

— А если на сцену выйду я, то вся публика разбежится в ужасе.

Инвалид согласился:

— Тебя показывать нельзя.

Они кое-как перекурили. Нонна не могла затянуться в полную мощь, а Иринка свернуть губы трубочкой.

Рамадан Рамаданом, но сегодня они должны работать. Последнее шоу никто не отменял. Пришла мысль разжалобить Юсефа, чтобы дал «добро» не плясать сегодня. Но Нонна отказалась ползти в офис генерального, а Иринка не могла туда пойти, пока не заживет мордень. Мила и Лана вполне объяснились бы с ним на английском, но Нонна уже знала, что доверять ответственные поручения этим подругам детства нельзя.

— А чего мы мучаемся? — опомнилась Иринка. — У нас же теперь телефон есть!

— Дурынды! — простонала Нонна и, как старая больная черепаха, стремглав поползла к аппарату.

— Кстати… Пока я дверьми целовалась, никто не звонил? — с надеждой спросила Ирина, пока лидер коллектива медленно тыкала в кнопки телефона, морщась при каждом движении.

— Не-а…

Мистер Юсеф долго вникал, где двое из кордебалета могли получить сразу столько травм, сокрушался, что сегодня последний день перед Рамаданом и отсутствие шоу-программы — нонсенс.

— Девочки! Как хотите, но представление должно состояться! Пусть работают только двое! Лучше двое оставшихся в живых, чем никого, — пробубнил он и отключился.

— Стучи нашим. Пусть придут на «совет отряда», — распорядилась Нонна и со страдальческим видом положила трубку на рычаг.

***

Лана видела странный сон. Ее одолевали всякие страшные твари, а она бежала от них, отстреливаясь из пистолета. Выстрелы были такими громкими и пугающими, что Ланка в ужасе металась по кровати и тихо стонала.

Милке же снилось, что она находится в золотом дворце, сидит на троне, рядом два почти голых мальчика с опахалами, а у ног ее склоненные в реверансе девушки с подносами. Милка брала с подноса персик, обязательно находила там червоточинку и с раздражением бросала в открытое окно. За окном кто-то протяжно стонал всякий раз, когда туда улетал персик, и приземление фрукта происходило с неимоверным грохотом, как будто падала наковальня.

Достоверность пистолетных выстрелов и грохота наковальни обеспечивала Иринка, что долбила в смежную с номером Ланы и Милы стену шваброй. От сильной вибрации покосился над Милкиной кроватью деревянный светильник-бра, и когда Людмила открыла левый глаз, то ясно увидела стремительно приближающийся предмет.

— Е-е-е-е!!! Етить твою мать!!! — мгновенно проснулась она, ощутив страшный удар в область лба.

За ней резко подскочила Лана и закрыла голову руками:

— Мама…

Они посидели так секунд десять: Милка — матерясь, а Ланка — соображая, что из «страшных тварей» в комнате находится только подруга детства.

— Что это? — протянули они хором, слушая удары шваброй.

Из-за стены глухо донеслось:

— Твою ма-а-ать! Подъе-е-ем!

— По-моему, нас зовут… — ощупывая шишку, промямлила Милка.

Ланка с облегчением вздохнула и раскрыла рот, чтобы зевнуть, но заметила очередной «рог» на лобешнике подруги:

— Уау! На том же самом месте!

— Они меня дурой сделают! Почему бы не прийти и культурно постучать в дверь, а? Хорошо, что только этот канделябр сраный свалился, стена могла упасть! Ненормальные…

Через десять минут они уже сами культурно стучали ногами в дверь Нонны и Ирины.

— Ты кто?! — опять хором спросили они, увидев на пороге урода.

— Своих надо узнавать даже в гриме, — откликнулась Иринка. — Проходи, слепота.

— Кто тебя так? Кому мстить будем?

— Идите вон мистеру Юсефу по заднице накостыляйте…

Нонка взяла слово и медленно рассказала про предстоящее шоу, где, благодаря упорству генерального менеджера, основными и единственными действующими лицами будут подруги детства.

— Да вы че?! — завозмущалась Милка. — Как мы успевать переодеваться будем?

— Клоп пусть музыку в перерывах ставит. Ланк, сходи, договорись…

— Я к нему не пойду! — взмолилась она. — Он маньяк!

Иринка сунула ей кулак под нос:

— Не пойдешь, у нас в команде будет два урода.

— Ты такая несознательная особа, Ланк… — тихо присоединилась вторая пострадавшая. Заорать не было сил.

Программу на двоих репетировали в комнате, арендовав Джозефский магнитофон. При всех стараниях получалось, что на сцене должна крутиться только одна из девушек. Вторая в это время гипотетически находится в раздевалке и пытается успеть натянуть костюм. Сольных номеров было всего два и исполнялись они Нонной и Ириной. Имелся еще Милкин беллиданс… Иринке пришла в голову блестящая идея.

Девушка-американка, восточные танцы которой ей довелось наблюдать, выходила на сцену в этакой шапочке, где на макушке был прикреплен золотой подсвечник с зажженными свечами и переливающимися всеми цветами радуги подвесками.

— У нас все равно такого нет… — предусмотрительно отказалась Милка, но Иринка