Ведьма пустоши - Джессика Кури

впервые с той минуты, как Лахлан открыл мне свои истинные намерения, и больше не могла смотреть на Конрада по-прежнему. О, я все еще злилась на него за допрос под узлом правды и осуждала за то, что он утаивает от Сильви ее магию. Но теперь я понимала его чуточку лучше и знала: возможно, он не такой уж злодей, каким я представляла его поначалу.

По правде говоря, в его истории я злодейка похлеще, чем он в моей.

– Ой, Конни, ну пойдем! – Сильви потянула его за собой.

Норты шли по коридорам, а я следом за ними. Конрад с отсутствующим видом шагал, держа Сильви за руку. Он то и дело бросал на меня взгляды, словно проверяя, на месте ли я.

– А вот тут, – объявила Сильви, – я прихлопнула метлой сразу сорок пауков.

– Сорок!

– А здесь, – выдохнула Сильви, – наш папа.

Мы тихо замерли перед большим портретом.

Взгляд Конрада смягчился. По лицу его пробежало странное выражение – печаль, сожаление, чуть-чуть гнева.

– Я почти забыл, – пробормотал он. – Как он хмурился губами, но смеялся глазами.

Он уже протянул руку к раме, но в последний миг отдернул ее и замер, глядя на портрет матери – тот самый, что я вчера нашла и выставила здесь. Конрад моргнул, будто не сразу узнал ее. Потом губы его дрогнули то ли в кривой усмешке, то ли в гримасе боли.

– Мойры милостивые, – сказал он. – Я думал, эту картину потеряли много лет назад.

Он взял портрет – рама целиком умещалась в его ладони.

– Она была красива, – сказала я.

– Да. Была, – отозвался он словно в трансе. – Я ничего не помню о ней, кроме ее песен. Даже лица не могу представить – только вот это изображение. Но голос… она пела дорожные песни о землях, где прежде странствовал ее народ, пока их не занесло сюда, точно подхваченные ветром листья.

Я не знала, что ответить. Казалось, он говорил не столько со мной, сколько с самой памятью. Сильви покосилась на меня, широко распахнув глаза, – похоже, она тоже не знала, что сказать.

– Отец говорил: она была как птица, залетевшая в рыбацкую сеть, – тихо проговорил Конрад. – Пыталась приспособиться к жизни без крыльев.

– Ни одно дикое существо не может долго выживать в клетке, – мягко сказала я, и он взглянул на меня, словно очнувшись от забытья.

– Да, – ответил он.

Он изучал мое лицо, и я не могла разобрать, что скрывается за этим темным взглядом.

Его сестра прищурилась:

– О чем это вы? Я же вижу, вы что-то скрываете.

Конрад прокашлялся.

– Сильви. Сходи принеси брусок из поленницы, и я вырежу тебе еще одного волка.

– Но я хочу показать тебе…

– Иди сейчас же.

Она фыркнула, но послушалась и убежала, размахивая волосами.

Конрад повернулся ко мне.

Расправив плечи, я посмотрела прямо ему в глаза. Но сердце тем временем словно сорвалось с привязи и колотилось о ребра, как бешеный маятник. В голове змеились слова Лахлана.

Подбросить тебя на пути этого одинокого юноши было моим величайшим, гениальнейшим ходом.

– Почему ты все еще здесь? – спросил Конрад. – Кажется, я ясно дал понять. Я думал… после той ночи…

– Что я перепугаюсь до полусмерти и буду уже на полпути в Лондон? Я и не думала, что тебе есть до этого дело. После того допроса ты просто исчез.

– У меня были дела в Эльфхейме.

– О, неужели нашлись еще невинные девицы, которых нужно целовать для забавы твоей королевы?

Уголки его губ дрогнули.

– А что, ты ревновала бы, будь это так?

Я фыркнула, надеясь, что он не заметит, как вспыхнули мои уши.

Его лицо помрачнело.

– Я не могу гарантировать, что ты будешь здесь в безопасности, когда она поймет, что я солгал насчет нас.

– Почему ты должен ей служить? Какую власть она имеет над твоим родом?

И Лахлан, и Моргейн говорили так, будто должность Хранителя Врат Эльфхейма передается по наследству, кочует через поколения Нортов, как дурная фамильная реликвия. Но почему? Был ли у Конрада хоть какой-то выбор?

Он покачал головой.

– Я заскочил в дом только перекусить, а теперь мне снова надо ехать – проверить, как идут посевы на юге. Мне, знаешь ли, нужно управлять поместьем.

Мгновение я колебалась: его отъезд даст мне возможность обыскать кабинет. Но и шанс выудить у него больше информации казался заманчивым. Если он проговорится о каком-нибудь секрете – например, о том, как выучил заклинание для открытия врат, – это может оказаться не менее полезным, чем найди я саму схему.

– Я поеду с тобой. Поговорим по дороге.

Он смерил меня сомневающимся взглядом.

– В прошлый раз ты держалась в седле так, будто до этого лошадей в глаза не видела.

– Но один-то раз я уже ездила верхом, забыл?

– Я бы не назвал это ездой…

– Так ты дашь мне лошадь или мне придется бежать рядом с твоей? Потому что разговор далеко не окончен. От меня так просто не отделаться, сэр. Мой седьмой порок – упрямство, знаешь ли.

Он простонал:

– Не глупи. Ты все равно не сможешь ехать в таком виде. Все эти юбки и юбки под юбками… ты в седло-то не влезешь.

– Уверена, ты что-нибудь для меня раздобудешь. К тому же мы ведь вроде как жених и невеста? Вдруг Моргейн наблюдает? Не стоит ли ей показать, какие мы неразлучные и счастливые?

Он поджал губы, явно готовясь продолжать спор. Я положила руку ему на плечо и почувствовала, как под моим прикосновением он вздрогнул.

– После той ночи, – тихо сказала я, – ты обязан передо мной объясниться.

– После той ночи, – парировал он, – ты обязана мне жизнью.

Я молча смотрела на него, пока он не сдался, всплеснув руками.

– А, ладно! Но я не хочу слышать ни единой жалобы на боль в ногах или сырость. У меня дел невпроворот, и я не собираюсь тащиться черепашьим шагом.

Бормоча что-то об упрямстве городских девиц, он отправился седлать лошадей, но прежде попросил помощи у Сильви. Та с радостью бросилась обшаривать гардеробы Рейвенсгейта, собирая мне костюм для верховой езды.

Она извлекала одежду из всевозможных ящиков и шкафов – юбки для верховой езды, перчатки, соломенную шляпу, украшенную серой лентой. Когда Сильви закончила, мне ничего не оставалось, как признать: она владела магией во многих ее проявлениях. Я разглядывала в зеркале незнакомку – хорошо одетую, хоть и чуть старомодную молодую женщину, готовую к аристократическим забавам. Замшевые брюки под пышной угольно-серой юбкой, соломенная шляпа, замшевые перчатки и начищенные до блеска сапоги – великоватые, но