Один неверный шаг - Оливия Хейл

Я усиливаю хватку и прижимаюсь теснее к копне ее волос.

— Нет, — ворчу я. — Слишком рано.

Она хихикает.

— Мне в туалет надо!

— Нет.

— Ты не можешь мне в этом отказать.

— Я ни в чем не могу тебе отказать, — говорю я, — кроме личного пространства.

Харпер снова смеется. Ее задница находится отвлекающе близко, трется о стремительно просыпающийся член. Моя правая рука покоится на ее ребрах, пальцы задевают грудь. Она чертовски вкусно пахнет. Собой, сексом и отельным бельем.

— Нейт, — говорит она, умудряясь совершить резкий побег. Мгновение Харпер рядом, а в следующее — уже исчезла, выскользнув из-под простыней. — Я мигом!

— Отсчет начат, — я переворачиваюсь на спину. Комната частично залита солнечным светом из задернутых штор, сияние проникает сквозь узкие щели. Несмотря на интенсивность ночи, я снова наполовину твердый.

Я усмехаюсь, глядя в потолок.

И что это, черт возьми, была за ночь.

Секс с Харпер был моей постоянной фантазией. Последние четыре года работал правой рукой, представляя нас в самых разных позах. Часто чувствуя вину. Но это не мешало видениям разыгрываться в сознании.

Реальность оказалась куда лучше всего того, что когда-либо рисовало воображение.

— Нейт? — доносится из ванной неуверенный голос Харпер.

Я сажусь в постели.

— Да?

— Думаю, я сразу прыгну в душ, — кричит она.

Я откидываю простыню. Господь знает, мне он тоже необходим.

— Мы можем принять вместе, — говорю я. — Давай беречь воду.

— Какая забота о климате, — парирует она.

— Конечно. Это одна из ключевых ценностей «Контрон» на ближайшее десятилетие, — я ухмыляюсь, хватаясь за ручку. Открываю дверь ванной.

Харпер стоит перед гигантским зеркалом, под светом софитов. И полностью обнажена.

Она крутится и так, и эдак, рассматривая свое отражение, с едва заметной улыбкой на губах.

— Я вся липкая из-за твоей спермы, — говорит она.

Я замираю на пороге. Собственнический инстинкт такой силы, что накрывает меня словно цунами, и я мгновенно твердею, глядя на женщину, которую всю ночь делал своей.

Возможно, для нее это ничего не значит. Но в звериной, первобытной части моего сознания — это именно то, что я сделал. Каждый божий раз, когда она кончала с моим именем на губах... и каждый раз, когда наполнял ее.

Она смотрит на меня, румянец ползет по светлым щекам.

— Извини.

— Не извиняйся. Мне это нравится, — я обхватываю ее талию сзади. — К тому же, это ведь я ее там оставил, верно?

— М-мм. Да, ты, — она прижимается головой к моему плечу и наблюдает за нами в зеркале. Харпер прекрасна. Длинные ноги, изгибы бедер, розовые соски и взъерошенные волосы.

— А теперь ты хочешь смыть мои прекрасные отметины, — говорю я наставительным тоном, проводя рукой по ее бедру, по линии паха, между ног.

Она смеется.

— Никогда не принимала тебя за собственника, — говорит она. Поворачивается в моих руках и тянет к гигантскому душу. — Счастливый, обаятельный, покладистый Нейт Коннован.

Я тянусь через нее и включаю воду. На всей Земле нет другого места, где бы я предпочел находиться в этот момент, кроме как здесь, с ней, обнаженной и улыбающейся в моих руках.

— Возможно, я покладист только в тех вещах, которые не имеют значения, — говорю я. Не озвучиваю следующую мысль, пришедшую в голову.

Конечно, я собственник... когда дело касается тебя.

Перед возвращением в Лондон мы заезжаем еще в один музей. Это долгая поездка — четыре часа до Ла-Манша и еще почти два до города. Но я никогда не был против вождения на длинные дистанции.

И когда Харпер находится на пассажирском сиденье, мог бы ехать вечно. Она болтлива. Счастлива. Перебирает музыку, ставит много своих любимых треков, говорит о прошедших выходных. На ней та же короткая юбка, что была вчера вечером. И не раз я ловлю себя на том, что кладу руку ей на бедро, пока мы мчим по шоссе.

Я не знаю, похоже ли это на дружеский жест.

Находимся ли мы все еще в чертовом режиме «друзья помогают друг другу кончить», но мне плевать. И ей, похоже, тоже, раз ладонь время от времени ложится поверх моей.

В один из этих дней придется ей все рассказать.

Все как есть.

Но не сейчас. Меньше всего я хочу спугнуть ее, испортить то, что уже выстроено, или оказать какое-либо давление на ситуацию. Она слишком драгоценна для этого.

Мы останавливаемся в ресторане быстрого питания, и Харпер с замиранием сердца наблюдает, как я ем бургер и картошку фри. Приходится щелкнуть ее по носу и спросить, не считает ли она меня каким-то чудиком, который никогда не пробовал фастфуд.

Она качает головой.

— Нет. Просто... это не кухня со звездами Мишлен. Не изыски, не нечто, поданное официантом, не нарезано и не приправлено вручную, и не...

Я закатываю глаза, копируя ее же манеру.

— Я могу быть человеком из народа. На час или два.

Харпер смеется, и я снова щелкаю ее по носу. Трудно не прикасаться к ней. Теперь, когда начал, я никогда не смогу остановиться.

Мы въезжаем в Лондон около половины девятого вечера. Харпер сбросила туфли и свернулась калачиком на пассажирском сиденье, наполовину уснув, укрыв ноги моим свитером.

Я паркую внедорожник у дома, а не загоняю в гараж. Так проще разгрузить сумки.

— Харп, — шепчу я, осторожно тряся ее за плечо. — Малыш, мы дома.

Она моргает, открывая глаза.

— А?

— Мы дома.

— О. Уже?

Это заставляет меня усмехнуться.

— Я рад, что дорога не показалась долгой. Да. Уже.

Она зевает и надевает туфли. Я выхожу из машины и забираю сумки из багажника.

Харпер выходит — коса растрепалась, улыбка усталая, но она выглядит счастливой. И в этой сцене есть что-то настолько домашнее, что измотанное сердце болезненно сжимается.

— Дома, — шепчет она и потягивается. — Наконец-то.

Я ставлю сумки на тротуар. Не могу удержаться. Мне нужно потянуться к ней.

— Дома, — повторяю я и поворачиваю ее улыбающееся лицо к своему.

Мои губы едва касаются ее, и я придвигаюсь, чтобы углубить поцелуй...

— Какого хрена?

Голос яростный, звучит совсем рядом, и акцент не похож на британский.

Я поднимаю голову, но крепче прижимаю Харпер к себе. Оглядываюсь... пока взгляд не останавливается на мужчине, сидящем на моем крыльце, наполовину скрытом за кустами. Я его не заметил. Был слишком сосредоточен на наших вещах и на Харпер.

Дин встает, лицо искажено злым недоверием. Он переводит взгляд с меня на Харпер, окаменевшую в моих руках, а затем снова на меня.

Воцаряется напряженное молчание.

Оно