Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

Глава 11

На следующее утро к парадному крыльцу Шкловского замка верхом на коне прибыл могилёвский полицмейстер в сопровождении пятёрки полицейских при саблях. Стоило им переступить порог, как особняк превратился в растревоженный муравейник. При виде столь представительной и суровой делегации лицо Зорича, ещё хранившее следы вчерашнего веселья, возмущённо исказилось.

— Что всё это значит, Фёдор Сергеевич?! — прогрохотал генерал, сурово сдвигая брови и кутаясь в роскошный халат. — По какому праву вы изволите беспокоить меня в моём собственном доме? Ещё в такое время?

— Думаю, Семён Гаврилович, вы и сами прекрасно знаете, — Крашевский сухо усмехнулся, не отводя проницательного взгляда от хозяина замка.

— Я что вам, гадалка на ярмарке? — возмутился Зорич, воинственно выпятив грудь. — Извольте объяснить, на каком основании вы вламываетесь ко мне с этими архаровцами!

— Простите, Семён Гаврилович, но не забывайте, что я и сам из «архаровцев», — Крашевский чуть склонил голову, и его голос зазвучал официально. — В Шклов я направлен именным указом для расследования дела о незаконном изготовлении и распространении государственных ассигнаций[1]*.

— А при чём здесь мой дом?! — Зорич вскипел. — Я — боевой генерал! Кавалер Святого Георгия и Александра Невского! Да я за Российскую империю кровь проливал, пока вы в штабах чернила переводили!

— И азартный картёжник, каких поискать, — ровным тоном закончил за него Крашевский и, пока хозяин замка переваривал фразу, извлёк из-за обшлага пачку банкнот. — Взгляните... Вот этими купюрами вы вчера изволили расплатиться с вдовой графа Лещинского. Узнаёте?

Зорич беспокойно заморгал, его взгляд на миг метнулся к дверям главной галереи, но гусарская спесь не позволила ему сдаться.

— Да, вчера мы имели честь играть с графиней. Но, кроме меня, за столом сидели и иные влиятельные господа! — он презрительно фыркнул и вальяжно опустился в кресло. — А эти бумаги? Понятия не имею, откуда вы их извлекли и чьи они. В моем доме фальшивкам нет места!

— Что ж, это мы сейчас и проверим, — Крашевский невозмутимо пожал плечами и, резко обернувшись к подчиненным, приказал: — Приступайте! Осмотреть всё: от подвалов до чердачных слуховых окон. Особое внимание к возможным тайникам.

В тот же миг полицейские рассыпались по залам, а Крашевский, чинно заложив руки за спину, принялся прохаживаться по гостиной, с интересом рассматривая на роскошное убранство.

— Зря упорствуете, Семён Гаврилович, — он остановился прямо перед генералом. — Появлением фальшивок заинтересовалась сама государыня. А раз так, то со дня на день в Шклов может нагрянуть сам светлейший князь.

— Потёмкин? —переспросил Зорич, и левое веко у него невольно дёрнулось.

— Он самый. Собственной персоной, — подтвердил Фёдор и насмешливо прищурился. — Слышал, вы с ним в давней ссоре?

— В ссоре?! — Зорич вскочил, раздувая ноздри, точно загнанный конь. — Да я его... Да я! Это его интриги выжили меня из Петербурга! Если бы матушка-императрица не удержала, я бы Григория заколол на дуэли, как цыплёнка!

— Ну-ну, полноте, Семён Гаврилович, — Крашевский осуждающе покачал головой. — Успокойтесь. К чему нам гусарские страсти? Давайте рассуждать здраво. Присядьте, поговорим как деловые люди, — он жестом пригласил генерала сесть, и Зорич, тяжело дыша, рухнул в кресло. Фёдор сел напротив и выразительно взглянул на собеседника. — Я обрисую ситуацию, в которой вы оказались, а вы уж решайте, говорить или нет. Итак… Недавно мимо Могилёва, возвращаясь из Крыма в своё имение Дубровно, проезжал один влиятельный чиновник. Не догадываетесь, кто? Его земли всего в пятидесяти вёрстах отсюда, — полицмейстер сделал паузу, но Зорич лишь сердито надул щёки. — Подскажу: князь Таврический. Мы с губернатором Энгельгардтом тотчас являлись к светлейшему на доклад.

Генерал криво усмехнулся, а Фёдор продолжил свой рассказ.

— Потёмкин интересовался и вами, Семён Гаврилович, а когда Николай Богданович доложил светлейшему, что вы обещали уплатить недоимку в четыреста пятьдесят тысяч за четыре года, то князь даже похвалил вашу предприимчивость.

— Так уж и похвалил, — Зорич скептически поморщился.

— Дело не в похвалах, — Крашевский вздохнул, и, хотя голос его звучал мягко, глаза полицмейстера цепко следили за каждым изменением лица собеседника. — А в том, что ранее ко мне на приём явился некий еврей-меняла. Представляете, Давид Мовшович принёс мне сторублёвку. Я поначалу вовсе не смекнул, в чём подвох, даже, грешным делом, заподозрил менялу во мздоимстве. А сторублёвка-то оказалась «радужной», — Фёдор добродушно улыбнулся и, заметив, как напряжённо сдвинулись челюсти Зорича, продолжил рассказ. — Тогда я прямо спросил Мовшовича: «Кто же делает столь похожие фальшивки?». И ответ его был предельно ясен: «Сии бумаги приносят из Шкловского замка, где графы Зановичи и работают, и выпускают, и их меняют».

Протестующе передёрнув плечами, хозяин дома пренебрежительно фыркнул:

— Глупости вы говорите, господин Крашевский! Какой-то безродный еврей… Какие-то бумажки… Мели, Емеля, твоя неделя! — он насмешливо махнул рукой.

— Всё же упорствуете, ваше сиятельство? — Фёдор покачал головой. — Тогда продолжим. Насколько я знаю, упомянутые бродяги живут в вашем замке три года. Они из того рода людей, что ищут фортуны своим... сомнительным искусством. Помнится, не так давно один из братьев ездил в чужие края, обещая под ваши бриллианты сыскать денег, но вернулся с пустыми руками. И вот диво! Вскоре по его приезде Зановичи начали помалу и в разных местах обменивать ассигнации на золото, давая завидный лаж.

— Ложь! Всё это гнусная ложь! — выкрикнул Зорич, хотя лицо его заметно побледнело, а пальцы вцепились в подлокотники кресла. — Может, тот меняла сам их и печатает? А на меня решил поклёп возвести, чтобы шкуру спасти!

— И зачем же ему на вас напраслину наговаривать, Семён Гаврилович? Навлекать на себя гнев такого человека? Согласитесь, сие крайне неразумно, — проговорил Крашевский. — А коли сам делает, зачем ему в пекло лезть и лично полицейским в руки сдаваться? Нет, генерал... Не сходится… Но вы не сомневайтесь, мы обязательно выясним, чей станок по ночам в Шклове стучит. А за подрыв государственного кредита, сами знаете, кара положена лютая. — Фёдор сделал паузу и, выдержав ненавидящий взгляд Зорича, добавил с убийственным спокойствием: — И самое обидное для вас, генерал, что погубит вас не злой умысел, а обычное невежество ваших друзей. Слово «ассигнация» они правильно написать не смогли.