Настоящие алмазы фальшивой графини. Дилогия - Татьяна Милях

Не выдержав напора полицмейстера, Зорич закашлялся и нервно дёрнул узел шёлкового шейного платка, стараясь ослабить его, точно тот его начал душить. Его шлафрок[2]* распахнулся, открывая тонкую сорочку, но генерал этого даже не заметил.

— Вот и выясняйте свои аферы, — прохрипел он, — а я здесь ни при чём. Моё имя чисто!

— Мы обязательно выясним, Семён Гаврилович, — пообещал Крашевский. — Да только о том случае я был вынужден сообщить Светлейшему. Также мне пришлось доложить, что шкловские менялы и торговцы при расчётах теперь каждую сторублёвку на зуб пробуют. А те, кто входил в денежные сношения с обитателями вашего замка, и вовсе шарахаются от соток, как от чумы, просто отказываясь их принимать. Да-да, ваше сиятельство, жалобами меня завалили просто...

— Наговоры! Всё наговоры и подлая ложь завистников! — вскричал Зорич, ударив кулаком по низенькому столику, отчего тот зябко вздрогнул.

— Ложь так ложь... — Фёдор невозмутимо пожал плечами. — Так и отпишу князю. Только знайте: Потёмкин велел губернатору всю шайку шкловских мастеров накрыть с поличным. Дело велено вести уголовным порядком. Приказ строжайший: арестовать всех «бродяг и промышленников», не щадя при том и достоинства самого Семёна Зорича. Именно так и написано в предписании. Вы понимаете, Семён Гаврилович, что над вами тучи не просто сгустились, они вот-вот разразятся грозой?

Покрывшись багровыми пятнами, красавец-гусар вскочил с места:

— Я сегодня же отправляюсь в Петербург! Лично паду в ноги императрице и всё объясню! А не какому-то... — он презрительно скривился, не смея вслух назвать имя Потёмкина. — Я так понимаю, у вас нет предписания на мой арест прямо сейчас?

— Вы правы. На ваше имя ордера пока нет, — Крашевский развёл руками. — Иначе бы мы с вами сейчас не кофий в гостиной распивали.

Тут в залу вошёл рослый солдат, прижимая к груди тяжёлый деревянный ящик, а следом двое полицейских затащили лысоватого, мелко дрожащего мужичонку.

— Вот, ваше благородие! — солдат водрузил на стол ящик. — Спрятать хотел в тайнике под сиденьем кареты. А мы его и перехватили.

— И что у нас здесь? — Крашевский неторопливо подошёл к столу и рывком распахнул крышку. Его взору предстали ровные ряды новеньких колод, запечатанных гербовой бумагой. — Угу. Карты.

— Так-то законом не запрещено! — с вызовом выкрикнул Зорич. — Налог за них до копеечки уплачен, всё чин по чину!

— Так, так… Уплачен, говорите? Это похвально. Но мы всё же проверим, — Крашевский перевёл ледяной взгляд на лысоватого слугу. — Кто таков?

— Поверенный его сиятельства... Иовелий Беркович, — пробормотал тот, вжимая голову в плечи.

— А что ж ты, Иовелий, сей ящик утаить решил, если в нём ничего, кроме картишек, нет?

— Дык... испугался я, ваше благородие! — запричитал Беркович.

— Чего же? — Крашевский делано удивлённо округлил глаза. — Неужто мои молодцы такие страшные?

— Да, как не страшные, господин хороший, — мужичонка опасливо покосился на рослого солдата. — Все слуги по щелям разбежались, как услышали, что архаровцы в дом нагрянули. У нас ведь люди тихие, к такому не привыкшие.

— Ишь как, — Фёдор ухмыльнулся и, вытащив из ящика колоду, задумчиво её повертел в руках. — Карты, значит... А ну-ка, Павел, вытряхни их на стол.

Рослый солдат незамедлительно выполнил приказ, и, подхватив пустой ящик, Крашевский простучал его костяшками пальцев.

— Хм. Что-то дно слишком основательное для такой безделицы, — проговорил он, прислушиваясь к глухому звуку. — И ящик излишне тяжёл для пустого. Выломать сможешь? — Крашевский вопрошающе взглянул на Павла.

— Чего уж проще! — ухмыльнулся тот и с размаху ударил ящик о колено. Тонкая перегородка треснула, и на паркет веером посыпались пачки новеньких ассигнаций.

— Надо же, какой богатый улов, — Фёдор поднял одну купюру и поднёс к свету. — А вот и наши фальшивки... Придётся теперь кому-то, Иовелий, без ноздрей ходить[3]* и сибирские рудники обживать. — Крашевский строго взглянул на слугу Зорича.

— Нет! Я всё расскажу! Всё! — заголосил мужичонка, падая на колени перед полицейским. — Не губите, ваше благородие!

Хозяин замка в немом ужасе переводил взгляд с рассыпанных по паркету ассигнаций на своего поверенного.

— Да я знать не знал! — наконец, воскликнул он, картинно выпячивая грудь. — Подбросили! Оболгали!

— Как не знали, ваше сиятельство? Как не знали?! — затараторил Иовелий, захлёбываясь словами. — Вы же сами посылали меня в Кёнигсберг к некоему Шумаху с империалами для размена! По вашему же письму я получил два ящика под оловянными печатями вот с этими французскими картами. На Вербиловской таможне груз развернули, но я провёз его через Толочин, уплатив всего восемь червонных мзды по вашему секретному слову!

— Прелюбопытно... Не правда ли, Семён Гаврилович? — Крашевский насмешливо вскинул бровь, глядя на побледневшего генерала. — Теперь-то у меня есть всё, чтобы выписать ордер на ваш арест. Что скажете, ваше сиятельство?

— Я только карты выписывал! А про бумаги в двойном дне и ведать не ведал! — спесь с Зорича тут же слетела, хотя он и попытался сохранить остатки величия.

— Не ведали, значит? —Фёдор фыркнул. — Кстати, а где ваши драгоценные приятели — братья Зановичи? Что-то я не видел их в доме.

— Выехали оба, — проговорил Зорич, и в его глазах вдруг блеснула хитрая, почти торжествующая искра. — В Петербург отправились накануне. Желают самолично представить на освидетельствование выменянные ими в Берлине на голландские червонцы и бриллианты ассигнации. Ах! — генерал округлил глаза, изображая снизошедшее на него озарение. — Возможно, в Пруссии им эти фальшивки и подсунули, а они, как люди чести, спешат доложить правду государыне!

Крашевский мысленно чертыхнулся: «Вот же пёсьи дети! Чуют беду за версту, как волки загонщиков. Решили первыми в столицу явиться, надеясь роль жертв разыграть... А этот гусар и себя выгораживает, и подельников «честными людьми» выставляет. Ну да ладно. Ещё посмотрим, чья возьмёт».

— Ну, раз так, придётся вам за всех ответ держать, — Фёдор сокрушённо вздохнул, изобразив на лице глубокую скорбь. — А жаль… И вы, Семён Гаврилович, к императрице-то сильно не спешите. Она вам доверяла, а вы государственные устои сиими бумагами подрывать вздумали. Ай-яй-яй! — он осуждающе покачал головой. — Обижена она ныне на вас. До меня дошли слухи, будто государыня