Возвращение домой - Диана Мершери

Всматриваюсь в шевеления у стойки администратора – Глен проводит рукой по лбу, усаживаясь обратно в свое кресло после ухода крикуна.

– Так-то, итальяшка!

Глава 33. Кристина

Рома привозит нас ко мне домой и начинает колдовать над кофеваркой. Я так и не научилась ей пользоваться, поэтому не против горячего напитка, приготовленного кем-то другим – вот для чего мы покупали молоко в магазине у дома.

– Знаешь, я никогда не приводила домой парня, – смотрю, как Рома с закатанными рукавами наполняет рожок. – А ты сюда ходишь без приглашения, как к себе домой.

– Не тебе гнать меня из квартиры моего же отца, – авиационный врач изображает улыбку.

Не отвожу взгляд от сосредоточенного парня. Конечно же, я не рассказала ему о сегодняшнем знакомстве с Никитой, которому должна помочь устроить подставу и передать компанию отца.

Или не должна?

Мне очень хочется это с кем-то обсудить, но я не могу впутывать Рому, пока сама не разберусь, что делать в этой ситуации.

Рабочий звонок заставляет вспомнить, что у меня сегодня должен быть вечерний рейс. Диспетчерская ждет окончательного ответа, однако приходится рассказать девушке на линии, что мне теперь боязно летать за границу. История с запретом на въезд не оставляет ее равнодушной, и сотрудница соглашается определить меня на рейс, который состоится тремя часами позднее.

Что ж, есть время побыть дома. Небо по-прежнему хмурое, но приближение зимних праздников угадывается в светящихся гирляндах на окнах домов. Некоторые особенно творческие соседи наклеили на стекла снежинки и поставили маленьких снеговиков на подоконники.

Отпариваю свой пиджак. Кофейные ароматы добираются и до спальни.

– Можешь представить, что когда-то давно я делала это для отца? – указываю на свое занятие. – Мне было пятнадцать, и у него тогда был целый шкаф с одинаковыми белыми рубашками, которые я тщательно проглаживала. И в этой опрятной одежде он улетал к другой женщине с ребенком. Глен, тогда еще маленький, наверное, встречал своего папашу, кидался ему на шею и мял летную форму, засранец.

Рома, стоящий в дверях, начинает звонко смеяться.

– Рада, что тебе весело. Расскажи о своем отце. В Сингапуре ты сказал, что твоей матери уже нет. Родного отца тоже?

Я стараюсь спрашивать осторожно, но у меня это плохо получается. Парень выгибает бровь, однако в его глазах нет осуждения или обиды.

– У вас с Андреем разные фамилии. Правда, заметила я это совсем недавно, но все же…

– У меня не может быть фамилии мамы?

Рома садится на кровать, опираясь на свои руки, и какое-то время всматривается в пустоту, а затем стягивает свою футболку. Стараюсь не смотреть – видимо, ему жарко.

– Кристина, я вспомнил награды в твоей комнате. Может быть, они олицетворяют твою печаль, однако не составит труда их выбросить в любой момент. Ты просто избавляешься от ненужного жизненного груза. Шрамы – моя печаль, и их никуда не деть.

Я знаю лишь о татуировке во всю длину руки, поэтому не понимаю, о чем он говорит. Подхожу ближе. Медовый аромат будоражит голову.

– Что я должна увидеть? – пытаюсь сосредоточиться на руке, но Рома указывает на шею, откуда начинается рисунок с шипами, и кладет на нее мою ладонь.

– Чувствуешь? – спрашивает, водя по своей коже.

Подушечки пальцев предательски потеют, но я вдруг понимаю, какие шрамы он имеет в виду – поверхность кожи неровная, с выпуклостями, каких я никогда раньше не встречала. Маленькие бугорки образовались в месте, где отбивает свой ритм пульс. Надо же, как хорошо тату скрывает все неровности! Освободив руку, я уже самостоятельно исследую шероховатости от шеи до плеча и хочу узнать историю, скрывающуюся за ними. Это как фильм – начинаешь смотреть и не реагируешь, пока не появляется герой или образ, который тебя зацепит. Но в итоге персонаж привлекает твое внимание, подкидывая все новые и новые подробности его судьбы.

Руки постепенно привыкают к прикосновениям, словно уже давно знают эти шрамы. Мужской запах вместе с морскими нотками дезодоранта окончательно оседают в комнате, а татуировки все больше сплетаются на свету. Увлекательно проходиться пальцами по неровностям вдоль правой руки, с тревогой осознавая, что за этим явно скрывается какая-то история.

Нахожу точку, где шов заканчивается. Сантиметр отделяет от начала нового пореза, который ведет до самого запястья – туда, где красуется стебель с шипами.

Рома вскользь рассказывает, что же с ним произошло, – это было насилие над ним, подростком, другими детьми.

– Я бы не прятала это, – прочищаю горло после долгого осознания тяжелой реальности. – Регулярно появляться там, где тебя обидели, – самая лучшая месть, а показывать негодяям их же слабости и садистские наклонности – настоящее утешение.

От обуревающих эмоций я не замечаю, как оказываюсь чересчур близко к парню. Слишком неправильно с самого начала, когда мы однажды встретились в рейсе, и я познакомилась с бесконечностью в этих темных глазах. Смотрю в эту пропасть, полную печали, и со страшной скоростью проваливаюсь туда.

Касаюсь лбом мягкой щеки, ощущая тепло. Рома кладет на меня свои руки, и сердцебиение предательски сбивает дыхание и не может восстановить баланс. Беспокойство от осознания чудовищной жестокости постепенно проходит.

– Что угодно, но не садизм я предполагала, – начинаю шептать.

– Это детский дом, – спокойным тоном произносит Рома, поглаживая мои волосы.

Трудно сказать, как мы очутились на мягких подушках и когда я опустила голову на его руку, ту самую, которая пострадала от нелюдей.

Мне нравится изучать Рому постепенно, без спешки, осторожно заглядывая в его внутренний мир. Необходимость осознания происходящего столь же значительна, как и хрупкость таких моментов, которые я не променяла бы ни на что.

– То есть ты бы не стала прятать уродство, постоянно напоминающее тот день? Встреть я тебя и послушай тогда, от меня бы точно живого места не осталось. В детском доме такое не потерпят.

Я лишь вздыхаю, понимая, что дети бывают очень жестоки.

Рома аккуратно убирает мою длинную прядь за ухо.