Возлюбленная короля - Фрида Ли

Но я-то знала, что сердца у этого мужчины не было, что в его груди вместо него был камень.

Я ожидала увидеть его истощенным, с впадинами в щеках и землистым цветом лица, как это было характерно для арестантов, томящихся в сырых темницах. Но… нет! За время заключения он ничуть не изменился, словно тюремные стены были для него не клеткой, а спасительным укрытием. Я бы даже сказала, похорошел! На его лице играл легкий румянец, в глазах сиял победный огонек. Никак у арестанта, а как у триумфатор, вернувшийся с поля боя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Что Вы здесь делаете? — прошипела я сквозь зубы, стараясь сохранить самообладание.

— Исправляю Ваши ошибки, миледи, — спокойным, уверенным голосом ответил он мне. — У Вас ведь девочка, не так ли?

Тишина. В зале в одно мгновение воцарилась мертвая тишина. Все, как по команде, замолчали и уставились на меня, прожигая взглядом, словно я совершила тяжкое преступление. Джордж отвесил мне пощечину прямо на глазах у всего двора, напоминая о моей "несостоятельности", о том, что я не смогла подарить Эдуарду наследника. И мои щеки мгновенно запылали от этого мощного, унизительного удара.

— Кто еще поможет нашему королю укрепить власть, если не его лучший друг? — прозвучал его бархатный голос, наполненный скрытой угрозой.

Мышцы на его лице напряглись, улыбка мгновенно исчезла с тонких, хищными губ, и волчий оскал занял место наигранного добродушия на его лице. Он обнажил свою истинную сущность, показал свое истинное лицо. И я увидела перед собой не друга, а злейшего врага, готового на все ради достижения своей цели.

Джордж сделал два уверенных шага ко мне, сокращая между нами и без того малое расстояние, и указательным пальцем заботливо заправил за ухо прядь волос, которая прикрывала мой лоб. Он был слишком близко ко мне, настолько близко, что я почувствовала себя безвинным кроликом, которым собирались отобедать лишь потому, что он от природы был слаб и ничего не мог изменить. Он был рожден для того, чтобы им отобедали хищники.

Подушечка его пальца скользнула по тому самому месту на лбу, где красовался позорный шрам, который до сих пор болезненно, нестерпимо пульсировал по ночам, когда я снова и снова в своих кошмарных снах возвращалась в тот страшный день, на ту площадь, к тому позорному столбу. Дыхание так сильно участилось, что я подумала, что вот-вот потеряю сознание, упаду в обморок от страха и унижения.

Джордж заметил мою реакцию, мое состояние, и по его довольной, самодовольной ухмылке было несложно догадаться, что она ему пришлась по душе, что он наслаждается моей болью и страхом. Он торжествовал, увидя мою слабость.

— А шрам все-таки остался, — шепнул он мне на ухо и от этого мерзкого дыхания меня чуть не вывернуло прямо ему на сапоги. — Рубец на коже можно прикрыть, но вот шрам на душе уже не получится. Шрамы на душе всегда заживают сложнее. Скажите, тот что я нанес Вам все еще кровоточит?

Я была на грани того, чтобы разрыдаться в голос прямо перед всеми этими людьми. Джордж обладал особым даром — он умел искусно оскорблять людей. Так искусно, что его слова надолго оседали глубоко в душе и начинали уже калечить не только душу, но и тело. Как чёртова заноза, которая зашла слишком глубоко!

— Не отвечайте, миледи, — еле слышно добавил он. — Я и так знаю ответ.

Глава 42

Эдуард

Враг не может предать. Предает всегда тот, кто ещё вчера пожимал тебе руку в знак крепкой дружбы.

Я всегда считал Джорджа не просто своим другом, я считал его братом. Мы делили хлеб и кров, вместе росли и мечтали. А меня учили, что нет ничего важнее семьи! Брат за брата — горой! Это как отправить на смерть Ричарда, своего родного брата! Мы можем ненавидеть друг друга, спорить и драться, но убить… нет. Это слишком даже для братьев! Это переходит все границы человеческого понимания. Предательство от брата — это смерть души.

— Ты простил его, — начала Агата, не отрывая глаз от темной, бездонной пропасти ночного сада. Ее голос звучал тихо, но в нем чувствовалась сталь.

В полумраке моих покоев я увидел ее силуэт. На ней было зеленое платье с длинными рукавами. Именно в этом платье Агата приходила ко мне во снах, мучила меня своей недоступностью и укоризненным взглядом. И я почувствовал, как все мое тело обдал холодный, пронизывающий ветер, леденящий до костей. Но окна были плотно закрыты, запирая вместе со мной мою вину и раскаяние. Она ждала ответа, ждала объяснений, но я медлил, ведь знал, что мои слова ей не понравятся, что они разожгут в ее сердце лишь гнев и обиду.

— И ты освободил его отца, — продолжила Агата, не давая мне возможности уйти от ответа, загоняя в угол, словно дикого зверя.

— Откуда ты знаешь?

— В этом доме сплетни разлетаются намного быстрее, чем тебе может казаться, Эдуард! — с горечью ответила она мне.

Я хотел обнять ее, прижать к себе, согреть своим теплом и защитить от всего мира, но как только мои руки обвили ее талию, она тут же вывернулась из моих объятий.

— Как ты мог, Эдуард? — выпалила она мне, ткнув указательным пальчиком в мою грудь, словно пытаясь достучаться до моего сердца. — Он ведь чуть не лишил меня жизни! Он пошел против тебя! Против нас!

Ух, такого огня в ее глазах я уже давненько не видел! Такой ярости и гнева! Я почти забыл, какой она может быть сильной и строптивой. И я не думал, что когда-нибудь истоскуюсь по такой Агате, по ее непокорности.

— Но он пленил Генриха, и это все меняет! — попытался я объяснить ей причину своей благосклонности к Джорджу. — Он поймал моего врага! Нашего врага! Он снова мой друг, — добавил я с надеждой в голосе, словно пытаясь убедить в этом самого себя.

Мои слова нежданно зажгли злость в ее глазах. И ее небесные глаза, как два огня, прожгли меня насквозь, опаляя душу и оставляя на ней болезненные ожоги.

— Он предатель, и это не изменить! Предатель однажды — предатель навсегда!

— Это в прошлом! — попытался я оправдать свой поступок, убедить ее в том, что все можно исправить, забыть и начать с чистого листа.

Я положил руки ей на плечи, нежно сжимая их. Я хотел, чтобы она почувствовала мою