Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

– Ничего не хорошо, – не унимается он. – Открой дверь, прошу тебя.

– Придумай какую-нибудь правдоподобную отговорку и возвращайся за стол. Скажи Клэри… Не знаю, что у меня начались месячные или разболелся живот.

– Неплохая попытка, но лично мне плевать и на Клэри, и на ее Мистера Подкаблучника. Я сюда не ради них пришел. Открывай!

– Зачем?

– Затем что мне не нравится, когда ты плачешь, что бы ты там себе ни думала. Могу вернуться к ним, дать Тому в морду за то, что тебя спровоцировал, и сказать твоей сестрице, что платье отвратительно ее толстит… Или можем вернуться вместе, показав этим ничтожествам, что мы выше их.

В его словах – сила динамита, взрывающего плотину. Слезы продолжают катиться градом, но я нахожу в себе силы открыть защелку. Дверь приотворяется, и в крохотную кабинку заглядывает Мэтью.

– Спасибо, – говорит он тихонько.

– Вот уж не думала, что буду, сидя в сортире, оплакивать свою неудавшуюся жизнь перед Гондоном Мэтью Говардом, – мычу я.

Поднять глаза мне стыдно, так что вижу только черные кожаные туфли и темно-серые джинсы.

– Значит, я все еще гондон? – Он приседает и ласково убирает свесившиеся мне на глаза волосы.

– Н-нет, – выдавливаю признание. – Это я, я ничтожество. Клэри права. Ничегошеньки у меня нет, кроме кота, изничтожающего мое жалкое имущество, и дерьмовой работы. Да и той скоро не будет.

Мэтью поднимает за подбородок мое лицо и смотрит в глаза. Потом кончиком пальца утирает слезы, текущие по щеке:

– Никакое ты не ничтожество. В тебе масса всякого. Ты заноза в заднице, отчаянная спорщица, у тебя сомнительный вкус, но еще ты веселая, умная и готова противостоять кому угодно, не то что какой-то засушенной кривляке в платье-футляре. Не позволяй ей только загнать тебя в угол, заставив усомниться в себе.

До крови закусываю губу, чтобы опять не зареветь. Его пальцы продолжают гладить мое покрасневшее лицо.

– Когда она обо всем этом расскажет домашним… – Прихожу в ужас при мысли о предсказуемой реакции матери.

– В таком случае возвращаемся за стол, Митчелл, и возьмем над ними верх.

– Тебе-то это зачем? – Я качаю головой. – Ты и так вынужден работать с Митчелл, занозой в заднице, которую не перевариваешь, а теперь еще хочешь провести праздник в компании состоявшейся Митчелл два-ноль, которая забрасывает тебя каверзными вопросиками.

Мэтью смеется и протягивает мне руку:

– Ты подняла интересную тему, но говорю тебе, я готов в одиночку съесть индейку только для того, чтобы утереть нос Клэри.

Тоже смеюсь, в последний раз сморкаюсь и встаю на ноги. Мы покидаем кабинку. Дождавшись, пока я ополосну лицо, Мэтт вытаскивает из диспенсера на стене бумажное полотенце, смачивает водой и подходит ко мне:

– Погоди-ка.

Аккуратно проводит им по моим скулам. Взгляд у него внимательный.

– Там была тушь, – объясняет он, словно оправдываясь, и отступает на шаг.

– Ну да, – бурчу. – У такой неудачницы течет даже водостойкая тушь.

Свитер Мэтью всего на тон темнее его глаз.

– Ты опять в синем свитере, – говорю я.

– Серые закончились. – Он пожимает плечами, но, мне кажется, чего-то недоговаривает.

– И слава богу. Серый цвет скрывает твои достоинства, профессор.

Вновь улыбнувшись, Мэтт берет меня за руку:

– Митчелл, ты хочешь сказать, что я тебе нравлюсь?

– Я говорю, что мне нравится синий цвет.

* * *

Выходим из туалета. Наши пальцы переплетены, и это прикосновение меня успокаивает. Надо возвращаться за стол и закончить этот чертов обед. На выходе натыкаемся на поджидающую нас Клэри. Мэтт переводит взгляд с меня на нее, но руки не разжимает.

– Мэтью, я бы хотела переговорить с Грейс с глазу на глаз. Ты не против? – серьезным тоном просит она.

Невероятно! Можно подумать, это ее обидели.

– Прошу тебя, Грейс… – Голос слегка дрожит, отчего звучит почти искренне.

Теперь еще и «прошу». По-моему, Клэри ни разу в жизни ни о чем меня не просила. Приходится согласиться.

– Хорошо.

Мэтью оставляет нас одних, и мы обе скрываемся в туалете. Клэри вздыхает и выглядит чуть ли не опечаленной. Как же, ей испортили обед в честь Дня благодарения.

– Жаль, что ты не рассказала мне о своих карьерных успехах.

Ну разумеется. Рассказывать-то было не о чем. Мои успехи – выдумка Говарда. С другой стороны, даже если бы они имелись, почему я должна ей рассказывать? Клэри никогда не упускала шанса меня унизить. В душе поднимается обида. Интересно, как мы с сестрой докатились до таких отношений?

– По-моему, ты не слишком часто мне звонишь.

– Как и ты мне! – ощетинивается Клэри.

– Просто я, в отличие от тебя, не пытаюсь в каждом разговоре уколоть побольнее в чувствительные места. Если начистоту, Клэри, я вообще не понимаю, с чего ты на меня злишься. Маркус – брат твоего мужа, Кэролайн – твоя подруга, о’кей, я все это проглотила. Проехали. И что? Я-то в чем перед тобой провинилась?

Не знаю, как это вышло, но слова льются рекой, прорвавшей плотину.

– Я на тебя вовсе не злюсь, – начинает она, но мы обе знаем, что это неправда.

– Скажи это кому-нибудь другому.

Она, похоже, хочет возразить, но, передумав, принимается ходить взад и вперед, от раковины до двери одной из кабинок, нервно ломая пальцы.

– Ты всегда считала меня неудачницей, а когда мы с Маркусом порвали – не по моей вине, между прочим, – все вообще полетело под откос. Тебе не нравится, как я одеваюсь, Клэри, но какое тебе дело до моей одежды? Тебе не нравится, где я живу, как я причесываюсь, что ем и с кем общаюсь. Ты же моя сестра, ты должна просто любить меня, и все, даже если я недотягиваю до твоего совершенства!

– До моего совершенства? Ты хоть представляешь, чего мне стоит так выглядеть? – Она саркастически кланяется. – И при этом никогда не быть довольной собой? Поддерживать брак, который, по сути, непрерывный экзамен на звание хорошей жены? Четыре раза в неделю ходить в спортзал, месяцами не притрагиваться к мучному, посещать все спортивные матчи, на которые ходит муж? Я вовсе… Я не считаю тебя неудачницей, Грейс, – она качает головой, – но ты меня бесишь. Всегда бесила та легкость, с которой тебе все дается. Ты красива и позволяешь себе одеваться как пугало, поселилась в конуре, зато живешь собственной жизнью. Тебе не нужно благодарить какого-то паршивого мужика и ежеминутно доказывать ему, что всего этого достойна!

Теряю дар речи. Еще ни разу сестра не говорила с такой жестокой прямотой, и я машинально делаю шаг к ней:

– Клэри, ты ошибаешься, тебе совершенно нечему завидовать.