Любовь, рожденная в аду - Светлана Тимина

Она усмехнулась — криво, без радости.

— Это не делает его человеком, — сказала она. — Он всё равно останется монстром.

Пауза.

— Это… лишь часть искупления. Если оно вообще возможно.

Арс посмотрел на неё внимательно.

— Через три дня совет кланов, — сказал он. — Они не должны видеть тебя слабой.

Джулия медленно поднялась. Плащ соскользнул с плеч, дождь снова коснулся кожи.

Она стояла на краю утёса — прямая, тёмная фигура на фоне серого моря.

— Слабой, — повторила она. — Я не буду.

Она не кричала. Не доказывала. Просто констатировала.

И Арс понял: Джулия Санторелли уже не та женщина, которую можно сломать утратой.

Только закалить.

Море внизу шумело.

Дождь не прекращался.

А Джулия Санторелли смотрела вперёд — туда, где боль уже стала частью её силы.

83

Зал был старый.

Не потому, что стены обветшали — наоборот, камень был вычищен до холодного блеска.

Старым было право, по которому здесь собирались.

Старым был воздух, пропитанный дымом, кровью и сделками, заключёнными без свидетелей.

Длинный стол.

Тяжёлый, как приговор.

Мужчины сидели по обе стороны — доны, консильери, наследники. Чёрные костюмы, кольца, взгляды, в которых не было любопытства — только оценка.

Здесь не смотрели кто ты. Здесь смотрели сколько ты стоишь и сколько за тебя заплатят.

Когда вошла Джулия, разговоры не стихли сразу.

Они затихали волной — от ближних к дальним.

Она шла одна.

Без Валентины.

Без руки матери на локте.

Без щита.

Только прямая спина.

Чёрное платье без украшений.

И взгляд, от которого не хотелось шутить.

Арс шёл на полшага позади. Не как охрана — как тень, которой позволено быть рядом.

— Садитесь, синьора Санторелли, — сказал старый дон Гритти с севера. Его голос был вежлив. Слишком вежлив.

Джулия не села сразу.

Она оглядела зал. Медленно.

Запоминала лица.

Фиксировала тех, кто отводил глаза.

И тех, кто смотрел слишком прямо.

— Моя мать должна была быть здесь, — сказала она спокойно. — Но её нет. Поэтому говорить буду я.

- Примите наши соболезнования. Ваша мать была достойной женщиной…

Джулия даже не посмотрела на говорившего.

- Пока она не объявлена погибшей, я запрещаю говорить о ней в прошедшем времени. Приступим, или будете возражать?

Никто не возразил.

Это был первый знак.

Её приняли.

Совет пошёл по кругу — формально. Слова о балансе, стабильности, о том, что «смерть — трагедия», но «бизнес не может ждать». Они говорили осторожно, проверяя почву.

- Дона Кастелло нет с нами, не так ли? – свела брови Санторелли. – Почему?

Тишина.

- Вы знаете ответы. Сальваторе предал законы чести, а Кастелло с легкой руки объединился с ним, чтобы и дальше воевать с женщиной. Это правильный выбор.

И потом — это случилось.

Консильери из южной ветви, сухой мужчина с острыми чертами лица, наклонился вперёд. Он улыбался — не губами, глазами.

— Разрешите вопрос, — сказал он. — Чисто для ясности.

Джулия посмотрела на него.

— Говорите.

— Ходят слухи… — он сделал паузу, наслаждаясь тишиной, — что дон Кастелло уже… как бы это сказать… победил вас. — Он развёл руками. — В политическом и… личном смысле.

В зале кто-то кашлянул.

Кто-то напрягся.

Кто-то улыбнулся.

Слухи были беспощадны. И он знал, что делает.

Джулия не изменилась в лице.

Она медленно достала пистолет.

Это произошло так спокойно, что сначала никто не понял, что именно происходит. Без суеты. Без резкости. Как человек, который знает — ему не помешают.

Выстрел прозвучал коротко. Глухо.

Пуля прошла впритирку — сорвала край уха консильери, ударилась в камень за его спиной.

Крик был не мужской.

Он был животный.

Мужчина упал со стула, зажимая голову, кровь стекала между пальцами.

Зал взорвался шумом — кто-то вскочил, кто-то схватился за оружие, кто-то закричал «Стой!»

— СИДЕТЬ, — сказала Джулия.

Голос был тихий.

Но в нём было больше власти, чем в криках.

Она подошла к упавшему. Медленно. Каблуки стучали по камню, как отсчёт.

— По-твоему, — сказала она, глядя сверху вниз, — если в меня тыкали членом, я стала глупее? Или недостойнее?

Она наклонилась чуть ближе.

— Отвечай.

Мужчина дрожал.

Кровь была на костюме, на полу, на его руках.

— Ты… ты с ума сошла… — выдавил он.

Она выпрямилась.

— Оглох? — спросила она ровно. — Доктора вызвать?

Пауза.

— Нет?

Она посмотрела по сторонам — на доннов, на консильери, на тех, кто секунду назад наслаждался слухами.

— Тогда молись своему богу, — сказала она. — Чтобы я не объявила ныне захворавшему и пропустившему совет дону Альмаре вендетту. За твоё скотское поведение.

В зале стояла тишина, в которой слышно было, как капает кровь.

Мужчина вдруг всхлипнул.

— Простите… — прошептал он. — Я… я прошу прощения, донна Санторелли.

Он не смотрел на неё. Он смотрел в пол.

И это было важнее любых слов.

Старый дон с севера медленно поднялся.

— Достаточно, — сказал он. — Вопрос закрыт.

Он посмотрел на Джулию.

— Совет понял вас.

И они действительно поняли.

Не потому что она стреляла.

А потому что она не дрогнула.

Джулия убрала пистолет.

— Я здесь не для того, чтобы доказывать свою чистоту, — сказала она. — Я здесь, чтобы напомнить: меня нельзя трогать. Ни слухами. Ни руками. Ни словами.

Она обвела зал взглядом.

— Кто хочет проверить — следующий.

Никто не ответил.

Совет продолжился.

Но это была уже другая партия.

И имя Джулии Санторелли в тот день перестало звучать как имя женщины.

Оно стало звучать как предупреждение.

84

Имение дышало холодом.

Камень здесь был не просто материалом — он впитывал звуки, страх, шёпот. Высокие потолки давили, как память о сотнях решений, принятых в этом зале. Люстры из тёмного стекла висели слишком низко, будто специально, чтобы человек чувствовал: ему здесь не рады.

Кей вошёл медленно, даже лениво, будто скучающий визитер, которого настойчиво уговорили здесь присутствовать, но ему самому было на это глубоко плевать.

Но когда он вошел, воздух изменился.

Не громко. Не резко.

Просто стал тяжелее.

Чёрный костюм подчёркивал его мускулы и собранность — тело хищника, который давно не убивает ради удовольствия, а только ради цели. Ткань не блестела, поглощала свет. Рукава скрывали запястья, где когда-то была кровь — чужая, его собственная... ее.

Рубашка была чёрная, почти сливающаяся с кожей.