Одиннадцать огней Азеры - Лина Розен

Кто он? Как долго наблюдает за ней?

Провела ладонью по щекам. Они были совершенно сухими.

- Пытаюсь дочитать книгу, – ответила она, одновременно желая и не желая покидать объятия отчуждения. Так, наверное, чувствует себя отшельник, отвыкший от людей, но не потерявший желания однажды поделиться истинными чувствами хоть с кем-нибудь из них.

- А что ты читаешь? – спросил он.

Незнакомец улыбался: в его легкой, лукавой улыбке читалось одновременно осознание того, что он мешает, и желание продолжить мешать. Она закрыла книгу, показывая обложку.

- Вот. Везде рекомендуют, ругают… мне стало интересно, что это такое.

- Под сенью снежных цветов, – проговорил он, пробежав взглядом по названию, и вновь с улыбкой посмотрел на девушку. – Когда-нибудь мой принцип не начинать новой книги до окончания предыдущей, даже если их целая серия, сломается. Когда-нибудь… но я внесу ее в список.

- Зачем?

- Почему бы нет? – пожимает плечами он.

- Я не буду рекомендовать эту книгу, – запротестовала она. – Я вообще стараюсь не рекомендовать. Люди такие разные, что не угадаешь. Однажды мне досталось за зря отнятое время, – добавила она раньше, чем успела обдумать. – Больше не хочу.

Парень помрачнел. В тени его взгляда растворилась часть ее сомнений.

- Не знаю, кто это сделал, но я не такой. Если не понравилось: своя вина, не чужая. Можешь советовать мне все что угодно, – добавил он и кивнул в сторону книги. – Если честно... Тебе самой нравится?

Девушка задумалась на миг и тут же мотнула головой.

- Тут есть интересные моменты и глупые. Любовная линия неплоха, но немножко банальна и не дописана до конца, – сказала она и поняла, что лукавит. – Зато мир прописан с любовью, и это подкупает. Раз уж начал описывать мир, будь добр продумать его! А то отделаются двумя словами…

Парень рассмеялся – тихо, но достаточно для того, чтобы она улыбнулась в ответ, осознавая, с каким жаром высказала недовольство незнакомому человеку.

- Злодеи, – поддержал он. – Потом понравится вселенная, а изучать нечего! – он кивнул. – Ну, не буду отнимать время. Неприятно, когда кто-то мешает погрузиться в атмосферу внутри себя.

Улыбка дрогнула, едва девушка представила, что останется наедине с книгой – магия ее развеется, стоит только дочитать последнюю страницу.

- Или хочешь продолжить? – спросил он. Она задержала дыхание в раздумьях, не уверенная, согласиться или отказать. Он предпринял еще попытку. – Как тебя зовут?

- Ари. Будешь печенье? – девушка указала на корзинку. – Я тут разные приготовила, – оправдалась она, пододвигая лакомства ближе.

- Оу, – губы юноши изогнулись, на мгновение напоминая «о». Он взял первое печенье и надкусил, прислушиваясь к ровному хрусту. – Это… твое творение, леди? – он стер крошки с губ быстрым, отточенным движением и взял следующее печенье, любуясь им, будто ювелир, изучающий драгоценность.

Леди? Непривычное слово царапнуло слух.

Ей следовало поблагодарить? Ответить в таком же духе?

- Мое.

- Безумно вкусно, – парень кивнул, с наслаждением разгрызая печенье. – Надеюсь, мне не придется платить душой за удовольствие попробовать его?

- Нет, души – это не ко мне, – девушка улыбнулась, чувствуя тепло в кончиках пальцев, и нервно рассмеялась.

- М-м-м… – промурчал он. Глаза его заблестели. – Тогда... может, прогулка? Завтра, например.

- Прогулка? – она переспросила, в глубине души зная, что согласилась. – Звучит хорошо.

- Во сколько?

- Часам к восьми. Когда зайдет солнце.

- Хорошо, – он прикрыл глаза, улыбаясь.

Сквозь верхушки деревьев пробивалось солнце. Цветущие яблони качали ветвями, сбрасывая лепесток за лепестком.

Он вцепился в руль. Деревья слились в одно.

- Однако подавляет не это. Я словно... перестал чувствовать. Так странно. Я не ожидал.

Она открыла окно. Слабый ветер сушил глаза – достаточно, чтобы сдержать слезы, но недостаточно для того, чтобы не ощущать ничего.

Так все и закончится? Она была права?

Он повернулся, свободной рукой касаясь ее плеча. Неощутимо, едва сминая ткань, чтобы в следующий миг сжать до боли.

Она не сумела ответить. Не успела понять.

- Сюда! Проснулась!

Голоса, свет, боль... и горло... так давит...

- Показатели падают!

Холодно. Жарко. Шумно.

- Глазго – одиннадцать!

Она не чувствовала кончиков пальцев. Она хотела дышать.

- Десять!

Что-то пищало, жужжало, свистело, шуршало. Сон ускользал, как ртуть.

- Восемь!

- Держите!

Иссохший душил ее. Она пыталась сбросить груз.

- Уходит в регресс!

- Девять!

Жжение на макушке, на лбу, на запястьях. Ее пытались сжечь?

- Десять!

Где он? Почему оставил в огне?

- Одиннадцать!

- Закрепить!

Нога дернулась сама по себе. На щеках выступили слезы.

- Тринадцать!

Короткий вдох смешался с прогорклым кашлем. Ари оглушил свет.

Боль прошедших дней врезалась в кожу цепями. Целая жизнь – от сменивших обличья сезонов до цветения в ночи.

Видевшие керосиновые лампы часы пробили двенадцать. Профессор сделал отрезвляюще холодный глоток и опрокинул стакан, позволяя воде стечь по волосам, щекам и подбородку.

Он слизнул каплю с губ, давая ощущениям на миг овладеть им. Прошлое затаилось под внимательным взглядом.

Мужчина стер капли белоснежным полотенцем и, отбросив его, разгладил складку на лбу. Бледное лицо напоминало об опустошающих последних днях, но глаза блестели. Он вернулся за стол.

Полуденный свет проникал сквозь высокое арочное окно, оседая на стопках бумаг паутиной теней. Из-под нераскрытых писем профессор вытащил папку, нетерпеливо развязал веревку, стряхивая с кончиков пальцев осыпающиеся нити, и раскрыл дело Аридель Мефилар.

Он пролистал страницы, пробегая взглядом по отчетам врачей: «Авария... Подозрение на черепно-мозговую... третья неделя... не подает признаков... рефлекторное дыхание сохранено... шестая неделя... динамика...».

Все это он мог определить и сам. Его интересовало другое.

Профессор коснулся близко прилегающих друг к другу букв, выведенных с сильным нажимом на смятом листе: «Прошу уволить меня по собственному желанию. Причина: я схожу... Требуется поправить здоровье».

Неофициальные свидетельства отражали правду лучше, чем архивы. Он ценил записи, имеющие отношение к истории, но сам время от времени множил бессмысленные документы – за редким исключением.

«Я, Далия Мефилар, отказываюсь от претензий к профессору и позволяю использовать средства, которые тот сочтет необходимыми, если это вернет мне дочь».

Она была его исключением – внешне и внутренне почти совершенным. Он уступил ей.

Не потому, что, покинув сцену, она не утратила талант привлекать зрителей. Просто игнорировать эту женщину профессор не мог, как не