Одиннадцать огней Азеры - Лина Розен

Почему она плачет? Кто он?

Он был частью ее памяти, но мелькал, не складываясь воедино. Его образ казался рассыпанным как пшено.

Пшено... такого же цвета, как его волосы. Как у ее аморийца – он был им?

- По... кажи...

Женщина потянулась к карману и замерла в следующий миг. Она покачала головой.

- Ари, фотографировать кладбище – плохая примета.

- Покажи.

Ардали сказала на выдохе, как приказ – на миг показалось, будто Далия ослышалась. Она повернулась: дочь была бледна, но смотрела без страха.

Женщина достала телефон, обмотанный черным потертым шнуром с кулоном в виде серебряного единорога. Прохладный металл коснулся ладони Ардали.

- Взгляни сама.

Украшение соскользнуло в руку, возвращаясь к хозяйке. Девушка провела пальцем по синему камню в центре кулона.

Обычный металл, покрашенный серебряным цветом. Такие продавались в переходах и магазинах для рукоделия, но этот...

Первый подарок. Ардали помнила его.

Единорог для нее и уроборос для него – длинный, тяжелый и крупный, как грубая деталь для безупречного образа. Они появились вместе.

- Тебе не нравится?

Она искала слова. Он смотрел открыто, беззащитно, с надеждой на ответ.

- Очень мило.

- Ты говорила, тебе нравятся сапфиры, – он запнулся, на миг скрываясь среди мыслей. – Это не сапфир, но я... хотел, чтобы он был у тебя... – он раскрыл другую ладонь. – Если не нравится, хочешь взять мой?

- Уроборос?

- Да, – он скинул с плеч тень. – Мне понравилось описание.

Символ бесконечности и совершенства. Или мгновения, замкнутого в вечности.

- Похоже, они из одной серии, – сказала она, пытаясь выиграть время. Он кивнул. – Красиво... – Она осмотрела украшения, одинаковые в своей простоте, и кончиками пальцев забрала единорога. – Возьму этот. Как ты хотел.

Его глаза засияли на границе радости и слез. Он повернулся спиной, стягивая ткань и приоткрывая шею.

Он знал, что делал. Она понимала, что поддается ему.

Его кожа была прохладной и пахла крапивой. Прикосновение раскрылось как призрачный укус.

Губы закололо снова. Девушка сжала кулон до вмятин граней на коже и нажала боковую кнопку.

Вдох – и на экране возникла мужская фигура в темном, со светлыми волосами до плеч, сидящая с книгой у окна. Выдох – Эль.

Он вытеснил палату, Далию и телефон. Он пытался скрыть смех, пока она фотографировала его.

- Эль, ну это не серьезно!

Парень повернулся, проводя по краю воротничка, и вытащил кулон – уроборос, который носил не снимая. Он лизнул его, не отводя от девушки взгляд.

Одиннадцать лет слов, людей и событий – он то отпускал ее руку, то вновь прижимал к краю губ. Она шла по грани, не зная, столкнет ли его или сама оступится на миг.

Бездна свела их. Они встретились на границе собственных состояний: он оплакивал сестру, она же пыталась договориться с одиночеством и отчаявшимся талантом.

Он вскружил ее мир, с улыбкой хрустя печеньем. Обнаружив, что у сладости солоноватый вкус, она попыталась забрать ее – он принял руку как благословение.

Она не знала о собственной тьме, пока та не подкралась с удавкой сзади. Ввязавшись в борьбу, Ардали не заметила, как начала то переполнять чашку молоком, то путать его с ядом – он не отказывался ни от чего.

В те последние дни – до того, как все произошло, – дышать стало нечем. Она помешалась на парных вещах, пытаясь симметрией предметов удержать распадающийся мир, но ее ревность все чаще стала напоминать не чувство, а пробудившуюся силу, заставлявшую то вязнуть в чужом молчании, то не сдерживать крик.

Он сжал рычаг, разгоняясь. Она выдохнула, понимая, что они бесконечно кусают друг друга за хвост.

- Это все больше напоминает заколдованный круг.

- Прости, что разочаровал тебя.

Он говорил почти без эмоций. Ардали мучилась желанием простить и запереть слабость в тьме клетки.

- Почему?

Бесполезный вопрос. Она склеивала чашку под слова о том, что, вероятно, это просто была не ее чашка.

- Я звал тебя. Говорил: либо попробуем так, либо отложим. Ты согласилась. Зачем? Если ты не хотела или не могла...

Она отвернулась к окну, мечтая превратиться в пятно. Он вцепился в руль. Деревья слились в одно.

Она редко ставила его на заставку, но на его экране была почти всегда. Она знала, что замерла там – с темными волосами, в белом, с книгой у окна и единорогом на шее – когда телефон погас.

Он обещал разделить ее путь. Дал обет, зная, что тот неразрушим.

Боль заполнила последние прорехи в воспоминаниях Ардали. Она оказалась между занавесом и сценой – в реальности кулона.

Далия твердо разжала ладонь, привлекая внимание дочери. Укус единорога оставил на коже песчинку темной крови, и из глубины цвета на девушку посмотрела Лимнати.

Она нежилась в блестящей капле, то замирая на миг, то играя, как дитя. В ней не было тех же сгустков тени, что в склянке хетера, но их присутствие ощущалось наяву.

Далия укрыла дочь одеялом, уловив приближавшиеся голоса. Она поднялась, стоило профессору войти, и приложила палец к губам.

Он попытался разглядеть, что происходит. Далия приблизилась вплотную, вынуждая мужчину выйти в коридор, и закрыла за спиной дверь.

- Вы собираетесь управлять моим Домом как собственным поместьем, госпожа Мефилар?

Она поправила сползающий с плеч халат, и край его коснулся руки профессора. Тот отступил еще на шаг.

- Ари заснула, – голос Далии звучал мягко, как пух. – Вы писали, что хотите поговорить, и полагаю...

Он поднял руку, не позволяя договорить, и кивнул проходящим мимо коллегам. Они сдержанно ответили похожим приветствием и ускорили шаг.

- Выйдем, – профессор жестом пригласил следовать за собой. Халат женщины колыхнулся при повороте, сплетаясь со складками платья, и в воздухе на миг раскрылся аромат ладана.

Дорожки были мокрыми после дождя, и песочный кирпич Дома казался как никогда древним. Мужчина решительно удалялся вглубь сада, хотя вокруг никого не было, и в памяти Далии возникали давно ушедшие дни.

Их не отпускало это место. Они встречались в саду, когда профессор еще был сыном владельца Дома, а она – пациенткой, и здесь расстались. Сюда она приходила, преследуя мужчину несколько недель, пока тот не согласился принять Ари, и теперь снова они шли по знакомому пути.

Погода стала теплее, однако дрожь усилилась. Если раньше женщина боялась, что дочь может не вернуться, то сейчас – что не захочет возвращаться.

Не стоило вспоминать Эля. Она ощущала в венах режущую