Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

Жаргал уже стоял в дверном проёме, когда я, стараясь придать голосу твёрдости, буркнула:

— В кабинете буду. Приноси настойку туда. Заодно пересмотрим тетради настоятеля. Может, там найдутся какие-то подсказки.

Жаргал бесшумно направился к себе, а я пошла в противоположную сторону. Проходя мимо столовой, внезапно уловила странные звуки. Из-за приоткрытых створок доносилось тоненькое жалобное подвывание и приглушённые всхлипы. Я замерла, на мгновение прикрыв глаза. Только этого мне сейчас не хватало для полного комплекта.

Войдя в комнату, сразу заметила Машу. Она втиснулась в узкое пространство между стеной и дубовым буфетом. Девушка стояла там, низко опустив голову и вздрагивая всем телом, словно наказанный ребёнок.

Я подошла ближе, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и строго, несмотря на изматывающую боль под лопаткой.

— Это что ещё такое, Маняша? — произнесла я, останавливаясь в паре шагов.

Девушка замерла, затаив дыхание, но так и не повернулась ко мне, продолжая изучать узор на обоях. Терпение было на исходе. Я решительно взяла её за руку и развернула к себе, заставляя выйти из своего убежища.

Бедная девчонка выглядела жалко: лицо пошло пятнами, нос распух и стал пунцовым, а слёзы, крупные и блестящие, не переставая, катились по округлившимся щекам. Маша упрямо поджала губы, избегая моего взгляда и упорно глядя куда-то в сторону. В её глазах читался такой коктейль из стыда, страха и искреннего отчаяния, что я невольно смягчилась, хоть раздражение всё ещё кипело внутри.

Глава 57

— Т-а-а-к... — я протянула это «так» медленно, почти зловеще. — А ну-ка, любезная, давай-ка рассказывай, по какому поводу рыдания? Жаргал отчитал? Так не сто́ит входить в покои без разрешения, тогда и отчитывать будет не за что.

Я сделала шаг к ней, и девушка невольно вжалась в буфет.

— Смотрю, наука Евдокии Петровны у тебя в голове совсем не задерживается, — продолжала я, и мой голос, обычно мягкий, сейчас звенел, как сталь. — В одно ухо влетает, в другое вылетает. Ты, верно, забыла, Маша, что входить в комнаты к господам дозволено лишь тогда, когда тебя позовут. И уж тем более после отчётливого стука. Или столичная жизнь окончательно выветрила из тебя остатки воспитания?

Маняша часто задышала, грудь служанки под ситцевой кофтой вздымалась рывками. Она знала свою провинность. Понимала, что нарушила одну из негласных, но незыблемых заповедей этого дома. Девушка вскинула на меня глаза, в которых читалась не только вина, но и какая-то нелепая детская обида, но тут же снова уставилась в пол.

— Простите, барынька, Полина Андреевна… — запричитала она, захлёбываясь словами. — Я больше никогда, вот честное слово, истинный крест! Я ж… я ж всё понимаю. Вы женщина молодая, вдова, опять же… Природа-то, она своё завсегда берёт, против неё не пойдёшь. А барин Жаргал — мужчина статный, красивый…

Маша залепетала что-то совсем уж несусветное, путаясь в оправданиях и собственных фантазиях. В её простом мире то, что она увидела, имело лишь одно, вполне земное и греховное объяснение.

— Ах, вот оно что… — я позволила себе короткую сухую усмешку.

На мгновение мне стало почти смешно, если бы не раскалённые угли под кожей.

— Значит, мало того что ты без спроса в комнату ввалилась, так уже и выводы свои сделать успела? — моё лицо застыло неподвижной маской. — Так отчего же ты плачешь, интересно мне знать? Оттого ли, что ума не хватило предположить очевидное: Жаргал медицине своей восточной обучен, и мне в ту минуту помощь его требовалась, причём неотложная? Или оттого, что ты невесть что себе напридумывала, и теперь тебя разочарование охватило? Считала меня безгрешной, святой, а тут вдруг такая «картина»?

Мария окончательно сникла, плечи опустились. Мои слова о «восточной медицине» явно не сразу уложились в её голове, но тон сделал своё дело. Она стояла пунцовая, охваченная жгучим стыдом, не зная, куда деть свои внезапно ставшие лишними руки.

А я, глядя на неё, чувствовала, как внутри нарастает злость. Весь этот маскарад, все эти светские приличия и необходимость оправдываться перед собственной горничной казались сейчас верхом абсурда, когда под лопаткой пульсировала метка Нуара.

— Поди умойся, — бросила я, отворачиваясь. — И чтобы ни одной живой душе ни слова о том, что ты здесь «навоображала». Если хоть какой слух пойдёт, вылетишь со службы в тот же час. Поняла?

— Поняла, Полина Андреевна, — прошептала она, шмыгнув носом.

— Ступай.

Маняша резко перестала всхлипывать. В её глазах, ещё влажных от слёз, промелькнуло запоздалое понимание. Она шумно икнула, испуганно прижав ладонь ко рту, и на мгновение в столовой повисла тишина. Но уже через секунду девушка сделала порывистый шаг вперёд и заголосила с новой силой, упав на колени и схватившись за подол моего платья.

— Полина Андреевна, миленькая, матушка! Не серчайте, ради Бога! — причитала она, захлёбываясь новыми рыданиями. — Ежели обидела вас словами своими глупыми, так велите пороть хоть до крови! Только не гоните, Христа ради, не гоните! Я больше никогда… Ни в жисть… Слово лишнее побоюсь вымолвить!

Было ясно, что сейчас несчастная окончательно лишится чувств, превратив сцену в форменный балаган. В этот момент с нескрываемым облегчением услышала в коридоре приближающиеся шаги. Выглянув из столовой, я увидела Евдокию Петровну. Женщина, явно привлечённая моими строгими нравоучениями и последовавшим за ними воплем, поспешила на помощь, на ходу оправляя фартук.

— Ваше высокородие, что случилось? — встревоженно спросила она, переводя взгляд с меня на распластанную по полу девчонку. — Опять она напроказничала?

— Ничего особенного, Евдокия Петровна, — отозвалась я, стараясь говорить ровно, хотя перед глазами плыли алые круги. — Маняша просто получила очередной урок и, кажется, очень расстроилась из-за того, что правила приличия в этом доме совершенно не задерживаются в её голове.

Бросив холодный взгляд на горничную, которая продолжала мелко дрожать, медленно произнесла:

— Как вы думаете, Евдокия Петровна, может быть, сто́ит попросить господина Жаргала приготовить для Марии каких-нибудь особенных капель? Таких, чтобы память стала крепче, а в голове прибавилось хоть немного здравого ума. Вот, кстати, и он.

Я указала рукой на Жаргала. Бурят как раз выходил из своей комнаты, держа в руках небольшой пузырёк из тёмного стекла, закупоренный притёртой пробкой. В глазах брата затаилась тревога. Он чувствовал мою боль так же остро, как и я сама.

Завидев моего помощника, Маня моментально зарделась. Она вскочила с колен и с поразительной прытью спряталась за широкую спину служанки, не смея поднять глаз на мужчину, которого ещё минуту назад подозревала в любовной связи с хозяйкой.

— Идите, — коротко распорядилась я, давая понять, что разговор