Арахнид - И. В. Офелия

Люка ушел, быстро растворившись в сумерках города.

Я отперла боковую дверь мастерской и поднялась прямо по лестнице в лабораторию.

Я скучала по старой лаборатории в Лондоне. Сколько инструментов мне пришлось там оставить. Сейчас они, верно, покрываются чудовищным слоем пыли где-то в Лондоне. Продать их я не могла, так что до сих пор плачу налоги. Вернее, за меня платит Фиби.

Я присела на табурет, уставившись на верстак. Даже пальто не потрудилась снять. Мне требовалось уединение, чтобы оправиться от дня, полного общения.

Под верстаком стоял покрытый пылью старый сундук. Черный, с латунной оковкой, на металлическом зажиме – инициалы «Д. Л.».

Мы бежали в спешке. Я упаковала только самое необходимое: инструменты, легкую простую одежду да несколько памятных вещей. Среди них был и отцовский сундук. Я не открывала его – боялась того, что найду, или того, что почувствую. Я знала: внутри он хранил дневники и безделушки, обычно брал их с собой на выставки. Я побросала туда самые важные вещи, вместе с кое-какими оставшимися мелочами. И лишь когда мы распаковывались в Буффало, я обнаружила, что в потайных отделениях внутри спрятаны несколько его дневников.

Я опустилась на колени, придвигая сундук к себе. Большим пальцем стерла пыль с застежки, смахнула налет с рук. Откинула крышку – пыль взметнулась, зашуршала, словно призрак, спасающийся бегством от внезапного движения.

Петли жалобно скрипнули, когда сундук открылся. Внутри лежали кипы бумаг, какие-то разрозненные инструменты и россыпь фотографий.

На одном снимке был мой отец в лаборатории. Он сидел, полуобернувшись к камере, словно его оторвали от бумаг, а вокруг за столом расположились остальные. Рядом с ним сидел доктор Хейс.

Из-за отсутствия цвета трудно было разобрать наверняка, но волосы у отца были светлые, ровного оттенка – блеклый пепельный блонд, без той седины на висках, что появилась у него позже, а глаза сияли так же ярко, как у меня.

К внутренней стенке был приколот мой собственный снимок. Я казалась такой крошечной, с чуть округлившимся лицом – до того, как переросла свои пухлые щеки. На фотографии мне, должно быть, лет шесть. Платье, в котором меня засняли, мне одолжила на этот случай Фиби. Нас снимали в один день: ее отец предложил включить и меня, потому что моего отца никогда не фотографировали. Поскольку снимок делали методом тинтайпа[4], мои бесцветные брови и ресницы проступали на нем куда ярче, чем следовало.

Среди бумаг я наткнулась на стопку неподшитых листов, которые уже перечитывала несчетное число раз, когда мы только приехали. Помню, как боялась заглядывать в работы отца, в его незаконченные труды. Возможно, я страшилась, что это сделает его слишком человечным.

На титульной странице значилось:

«Отравленные люди:

влияние болезней крови и адаптаций на человеческий организм»

Всего пятьдесят страниц, но в них было лишь то, что я уже и так знала. Все, до чего дошла сама. У отца была более простая гипотеза и проработка тщательного технического эксперимента для изучения границ базовых способностей вайперов и тех компонентов крови, что делали их особенными. Было приятно чувствовать себя более осведомленной, чем отец, хоть в чем-то, пусть это и нечестно. Возможно, он знал бы больше, если бы не я. В каком-то смысле у меня имелась фора.

Оказалось, мой отец подозревал о существовании вайперов, но видел в них не созданий, а недуг. Людей, которым можно помочь. До чего же иронично: в этом конкретном случае оптимистом оказался он, а пессимисткой – я. Мой отец все-таки не был идеален.

Я давно не думала об отце. Видимо, когда тебя окружают те, кого ты считаешь частью семьи, потребность скорбеть об ушедших становится не такой острой.

Я смахнула влагу с лица – даже не замечала ее, пока она не собралась на подбородке и не закапала на руки.

До чего же глупы бывают такие чувства? Мне никогда их не понять.

По улице с кирпичными фасадами эхом разносился отчетливый звон металла.

Я отправилась туда, где обычно искала утешение, – в кузницу Джона.

Едва я показалась в распахнутых амбарных воротах, Джон замер, вытирая лицо засаленной тряпицей. При виде меня его лицо озарилось ярче пламени в горне – улыбка кузнеца растопила бы кого угодно.

– Алина! Не ждал тебя сегодня.

– Сама не ожидала, что зайду, – усмехнулась я, усаживаясь на табурет у небольшого деревянного столика. – Конь подкову потерял.

– Я же подковывал его всего пару дней назад. – Джон вскинул бровь. – Ты так и не дашь бедняге имени?

– Боюсь, что нет. Он уже привык, что это его кличка, – рассмеялась я.

– Что тебя тревожит, Ворона? – нахмурился Джон, придвигая еще один табурет и усаживаясь, смахивая тряпицей пыль со стола. – Необязательно придумывать повод, чтобы зайти.

– Сегодня чувствую себя особенно одиноко. – Я потерла шею сзади.

– Эти парни не доставляют тебе хлопот? – голос его прозвучал сурово.

– Нет… ну, то есть да, но я просто чувствую себя немного глупо. Перечитала отцовские записи. Сама не знаю, зачем продолжаю себе напоминать.

– Потому что ты скучаешь по нему. – Джон взял мою руку и сжал ее в своих ладонях. Моя рука казалась такой маленькой и хрупкой. Это пугало – быть уязвимой, говорить с кем-то. Кажется, за последние два года я беседовала с Джоном больше, чем за всю жизнь с отцом. И лишь встретив Джона, я осознала, насколько меня обделяли. Мне казалось: спроси я у призрака отца, какие фрукты я люблю больше всего, он бы ответил – яблоки. Или спроси, как выглядела мать, – он бы запнулся, прежде чем сказать, что у нее черные волосы.

– Не знаю, подходят ли тут такие слова… и это разрывает меня изнутри.

– Всегда помогает сосредоточиться на том, что есть сейчас. Бесполезно спорить, что было и чего не было.

– Пожалуй. – Я взглянула на пылающий огонь, согревающий комнату, словно летним днем.

– Эти парни, новенькие. Они… из тех, змеиных?

– Вайперы, – поправила я. – Да.

– А тот, блондин, – уточнил Джон.

– Сайлас.

– У вас что-то намечается? – поддразнил Джон. – Ты так смутилась, когда приводила его сюда.

– Он предложил мне выйти за него,– ответила я застенчиво, умалчивая, что на самом деле он это потребовал.

– Замечательная новость! – Джон сжал мои руки, лицо его засияло. – А где кольцо?

Я покачала головой.

– Я ничего у него не приняла. Не хочу, чтобы кто-то догадался, откуда у меня