Повесть об испытаниях и мучениях - Морган Готье

— Прекрати! — Ронан встряхивает меня, заставляя поднять на него затуманенный взгляд. — Мы вернём их. Если тебе нужно плакать — плачь. А потом, мать твою, поднимайся и придумай, как их спасти.

От мысли о том, что Шэй и Никса пытают Веспер и её Пожиратели Душ, у меня скручивает желудок. Но этот образ исчезает в тот миг, когда дядя Сорен врывается в дверь, а по его щекам тянутся высохшие дорожки слёз.

Рука Ронана замирает у меня на плече.

— Что случилось?

Когда дядя Сорен не отвечает сразу, я понимаю: умер кто-то ещё. Первой мыслью становится Финн, и моя нижняя губа дрожит от ужаса, что его больше нет.

Но затем дядя смотрит на Ронана и говорит:

— Это твоя мать.

— Что с ней? — дрожащим голосом спрашивает мой кузен.

— Она… она так долго боролась, но… — дядя Сорен обрывает себя, но боль в его голосе очевидна.

Ронан делает шаг к отцу, и по его лицу полосами проходят ужас и неверие.

— Мама… умерла?

Дядя Сорен притягивает Ронана к себе, заключая сына в объятия с силой, на какую способен только скорбящий отец.

— Ей больше не больно, — шепчет он.

Несколько мгновений мы все стоим в тишине, пока мой дядя и кузен оплакивают свою утрату.

Так много смерти и разрушения в день, который должен был стать одним из лучших в жизни моего кузена. Виэлла где-то в замке, к счастью, в безопасности. Ронан проверял, как она, когда только мог, но я знаю, как сильно его разрывает то, во что превратился их день. И то, что к длинному списку трагедий добавилась смерть его матери, выжимает из меня новые слёзы. Я провожу тыльной стороной ладони по глазам и чувствую, как чья-то рука ложится мне на плечо.

— Оплакивай своих родных, — тихо говорит Трэйн, и, возможно, мне это только кажется, но в его голосе почти слышится сочувствие. — Завтра мы будем строить план. Мы их вернём.

— Как ты можешь быть таким спокойным и уверенным? — мне нужно это знать.

— Открою тебе маленький секрет, Харланд, — он наклоняется ближе. — Я каждый день притворяюсь.

— Что? — мои глаза расширяются.

— Я боюсь не меньше любого другого мужчины. Разница в том, что я не встану перед этим на колени. Я пойду в бой, зная, что встречу там свой конец, но не сделаю этого как хнычущий трус. Даже если мне придётся притворяться храбрым, никто не свяжет слабость с моим именем, — его взгляд твердеет, и маска вновь прочно встаёт на место. — Считай меня дураком, но я не люблю проигрывать. Сегодня мы понесли тяжёлое поражение. Завтра этого не будет.

Трэйн выпускает меня из своей железной хватки, выражает моим родным соболезнования из-за смерти королевы и исчезает в коридоре. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он уже продумывает, как нам удастся спасти троих человек, которых увезли в двух разных направлениях.

Сон сегодня ночью меня не найдёт. А вот дно бутылки виски — вполне может.

ШЭЙ

Я просыпаюсь в мутном состоянии и с морской тошнотой. Когда зрение проясняется, я вижу напротив Никса. Его руки широко разведены в стороны, а запястья закованы в железо. На лодыжках кандалы, прикованные к деревянным доскам пола под ним, голова безвольно опущена. Рубашка разорвана, а его фирменных мечей, скрещённых за спиной, нет.

С ужасом я понимаю, что и сама закована так же, как он, только на противоположной стороне нашей камеры.

Здесь пахнет гнилью, а воздух густой. Влажное корабельное подземелье пропитано железным запахом пролитой крови. Кроме пульсирующей боли в голове, я быстро проверяю тело на ранения, но не нахожу на себе ни следа. Чего не скажешь о Никсе.

— Никс, — шепчу я, горло у меня саднит.

Он не сразу шевелится, и лишь лёгкое покачивание головы и поверхностное дыхание говорят о том, что он всё ещё жив. Кровь, скопившаяся у его колен и пропитавшая штаны, заставляет моё сердце понестись вскачь. Он ранен. Но этого не может быть. Никс регенерирует. Не может же быть, чтобы он…

С его губ срывается тихий стон.

— Никс, — снова шепчу, надеясь, что на этот раз он посмотрит в мою сторону, и, когда это всё-таки происходит, я тут же жалею об этом.

Его жестоко избили. Лицо уже покрывается синяками, а от правого виска вниз по линии челюсти тянется рассечённая рана. Его озорные ореховые глаза налиты кровью, а левый почти полностью заплыл.

Я судорожно втягиваю воздух, когда в горле встаёт ком.

— Никс, — слеза скользит по моей щеке, пока я проглатываю собственный крик.

Справа от меня раздаётся зловещий смех, и я перевожу взгляд туда. Ярость вспыхивает в ступнях и медленно поднимается по всему телу, пока у меня не начинают пульсировать кончики пальцев. Дёргаю цепи, но безрезультатно. Как бы сильно мне ни хотелось её задушить, освободиться я не могу. И только тогда я замечаю волосы, свисающие мне на грудь, — они каштановые. Осознание обрушивается на меня. Жёстко.

Мои глаза расширяются, и Веспер начинает смеяться ещё громче, надвигаясь на меня так, словно я добыча, созревшая для забоя.

— Я очень долго ждала этого момента, — воркует Веспер, и по позвоночнику у меня ползёт нежеланная дрожь. Она поднимает кинжал, испачканный, как я могу только предположить, кровью Никса, и прижимает лезвие к моей щеке. Я вздрагиваю, желудок скручивает в ожидании боли, но она не проводит ножом по моему лицу. Она цокает языком, и в её красных глазах вспыхивает злость. — Не бойся, маленькая принцесса. Бастиан запретил мне причинять тебе вред хоть одним пальцем, — её внезапная зловещая улыбка заставляет моё сердце бешено колотиться о рёбра. — А вот о твоём друге он ничего не говорил.

Она убирает кинжал и проводит острым ногтем по центру моего лица.

— Наверное, тебе интересно, почему твой регенерирующий дружок не исцеляется.

— По той же причине, по которой мои волосы теперь каштановые, а магия молчит, — осторожно отвечаю, не желая её провоцировать, чтобы она не сорвала злость на Никсе. — У тебя сугован, — то самое растение, которое добавляют в чай, чтобы подавить мои силы и изменить внешность.

— А ты довольно умна, — кивает она, заправляя за ухо чёрные как смоль пряди.

— Я знаю, зачем ты похитила меня, — пытаюсь увести разговор в сторону, надеясь, что она оставит намерение причинять Никсу ещё больший вред.

— Не нужно быть гением, чтобы понять зачем, — шипит она в ответ, направляясь к нему.

— Если ты собираешься причинить кому-то ещё боль, причиняй её