Старуха - Анна и Валентина Верещагины

— О чём же? — Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Поза расслабленная, но напряжение витало в воздухе.

— Обо всём понемногу. О том, что мне лучше. Эдис говорит, ребёнок не пострадал, это главное. — Я говорила плавно, глядя на свои руки. — Стараюсь гулять, когда погода позволяет. Читаю. Скучаю по… обычным делам.

Он кивал, но взгляд скользил по моему лицу, выискивая фальшь.

— Ты должна беречь себя. Теперь больше, чем когда-либо.

— Я стараюсь. — Я вздохнула. Потом подняла на него глаза.

Разговор буксовал. Я чувствовала, как каждую секунду теряю почву под ногами.

— Спрашивай о расследовании! — подтолкнула бабка.

— Наиль… А что с расследованием? Есть новости? — робко спросила я.

Его лицо мгновенно закрылось. Стало непроницаемым.

— Не твоя забота, Розалинда. Капитан Кальвини справляется. Нечего тебе волноваться.

— Давай, дожимай! — подстегнула бабка. — Только аккуратно!

Может, сама попробуешь? — недовольно взбрыкнулась я. — Легко говорить, наблюдая со стороны!

— Нет уж, давай сама. А то ничему так и не научишься. Я достаточно говорила за тебя, пора бы учиться отстаивать себя самой. Авось я помру...

Но ты же говорила...

— Да помню я! Но я ж не уверена в обратном! Не отвлекайся.

Я сделала вид, что обиделась. Слегка надула губы — жест, который когда-то, в самом начале, мог его растрогать.

— А моя забота — то, что мой муж слушает какую-то… левую женщину! — выпалила я, глядя в пол. — Вместо того чтобы спросить меня. Снова. Я думала, мы договорились...

Он замер. В его глазах мелькнуло самое настоящее, неподдельное удивление.

Потом он рассмеялся. Коротко, глухо — но это был смех.

— Левая женщина? О, боги… Ревнуешь? В твоём положении? Это… очаровательно.

— Вот видишь, его забавляет! — прошипела бабка. — Дави гада!

— Я не ревную! — возразила я с напускной горячностью, внутренне корчась от отвращения к самой себе, параллельно раздражаясь Розой Петровной. — Я… Я обижена. Ты же слышал эти слухи про меня, но вместо того чтобы прийти и поговорить со мной… Ты, наверное, обсуждал это с кем-то другим. С той… маркизой. Лией Паолини! Опять эта женщина. Мы же уже говорили об этом! Я бы никогда!.. — Голос мой задрожал, и слёзы, давно копившиеся от страха и бессилия, сами собой навернулись на глаза. Они были настоящими. — В принципе... чему я удивляюсь? Зачем злюсь?.. Ты всё равно мне не веришь... Затем с явным раздражением стерла с щек полосы слез и вскинула переполненный неверием и раздосадованностью взгляд: — Думаешь, я способна на такое? Навредить себе? Нашему ребёнку?!

Я смотрела на него с нескрываемым презрением, слёзы катились по щекам — горькие, соленые, не требующие никакой игры, ведь я так ненавидела его и так же сильно боялась... А видя, как его насмешливость тает и сменяется чем-то другим. Чем-то теплым, влажным… и пугающе одержимым. Он смотрел на меня не с нежностью — нет. Там плескалось нечто властное, более собственническое, но в данный момент — благодушное?

— Осторожно, — вдруг зашептала бабка, и в её шёпоте прозвучала тревога. — Это не нормальная реакция. Это…

— Тише, тише, моя роза. — Голос стал низким, вкрадчивым. Наиль поднялся с кресла и, к моему ужасу, опустился на ковёр прямо у моих ног. Взял мою руку и прижал к своей щеке. Кожа была горячей, почти в лихорадке. — Не плачь. Ты не представляешь, как больно видеть твои слёзы. Особенно из-за такой ерунды.

Глава 45.2

Его пальцы сжимали складки моего платья, а я застыла, не смея пошевелиться. Боялась, что любое движение разорвёт этот хрупкий, опасный момент.

— Не слушаю я ничьих сплетен, — говорил он, глядя в огонь камина. — Я всегда был ведом своими страхами, а не чьими-то словами. А мой главный страх — это потерять тебя, ведь я так люблю тебя... — Я молча слушала, ощущая, как мурашки бежали по спине. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня иногда? Как на монстра, — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Это сводит с ума, право. Прости меня, если бываю груб. Просто… когда я вижу, как на тебя смотрят другие мужчины, как они пытаются быть с тобой ласковыми… во мне всё закипает.

Ты моя... Ты принадлежишь только мне.

— Ненормальный, — ледяным шёпотом выдохнула бабка. — Больной фанатик. Садист, который думает то любит, а на деле любить-то и не умеет. Он научен только… обладать.

Его слова были обжигающими и леденящими одновременно. В них не было любви — только болезненная, удушающая одержимость.

Он говорил это, глядя куда-то в пространство перед собой, а я сидела окаменев, чувствуя, как его дыхание пропитывает ткань платья жаром.

— Ребёнок… это замечательно. — Его пальцы сжали мою ладонь так, что кости хрустнули. Я не посмела отдёрнуть руку. — Наш наследник. Мне всё больше кажется, что это будет мальчик. — Голос звучал задумчиво, почти нежно. — Аларик… или Алонсо. Эти имена обозначают благородство. Но если девочка… то Луиза. В честь моей матери. Ты не представляешь, как я рад, Розалинда. Что ты наконец открылась мне, поделилась своими мыслями и переживаниями. Что эта стена между нами… она постепенно рушится. Со временем всё будет по-другому...

Я чуть наклонила голову, изображая согласие. Внутри всё было пусто и холодно, несмотря на то, что имена, предложенные им, мне и вправду пришлись по душе. Он говорил мечтательно, но в его тоне не было нежности к будущему младенцу. Только ко мне. Ребёнок был инструментом. Гвоздём, которым он прибивал меня к своему трону. К самому себе...

Эта извращённая, невыносимая нежность, от которой хотелось кричать, парализовала меня. Она оказалась в тысячу раз более пугающей, чем его гнев.

— Я так рад, что ты пришла. — Он поднял глаза, смотря на меня снизу вверх. Глаза горели в отблесках пламени: пугающе пустые и одновременно переполненные этой странной, извращённой страстью. — Теперь я вижу, что мы можем быть ближе.

Не переживай, я буду защищать тебя от всех. Никто не посмеет посягать на твой покой.

— Вот бы ты оградил ее от самого себя. Розалинда, уходи. — Голос бабки стал жёстким, требовательным. — Выходи