Старуха - Анна и Валентина Верещагины

— Это выглядит как забота о жизни будущего наследника и его матери, — мягко, но твёрдо вмешалась Рэйчел, поддерживая сына. — И, поверь, Мелани, там, во дворце, у неё нет никого, кому она могла бы довериться без задней мысли. Если ты сможешь стать для неё хотя бы островком нормальности… это будет милосердным поступком.

— Я видела испуганную, измождённую девушку, да! — воскликнула Мелани. — Но это не делает её нашей личной ответственностью! Почему именно мы?

На этот прямолинейный вопрос не нашлось простого ответа. Рэйчел и Эрик обменялись ещё одним быстрым взглядом. Как объяснить то, что нельзя было объяснить? Как сказать, что их честь, их совесть, а возможно, и будущее их семьи оказались необъяснимым образом связаны с судьбой этой несчастной иностранки?

Эрик не нашёл ничего лучше, чем повторить, уже почти умоляюще: — Просто будь рядом, когда сможешь. Это всё, о чём я прошу.

Мелани замолчала, её взгляд скользил между матерью и братом. В поведении Эрика было что-то неуловимо-необычное. Не просто служебная обеспокоенность капитана стражи, а было что-то личное, отчаянное, тщательно скрываемое, но прорывающееся наружу в такие моменты. В её сознании, отточенном годами жизни при дворе, где каждый взгляд имел значение, мелькнула дикая, невозможная догадка. Она тут же отогнала её, как отгоняют назойливую осу.

Нет. Этого не может быть. Это было бы безумием. Самоубийством.

«Вероятно, он просто выполняет приказ, а может, просто пожалел девушку, на которую вдруг обрушилось столько испытаний. Он ведь капитан стражи, а значит, отвечает головой за ее безопасность», — убедила она себя и, прикрыв веки, с облегчением выдохнула.

— Я подумаю, — наконец сказала она, уходя от прямого ответа. — Но я не могу быть там каждый день. У меня есть свои обязанности.

Эрик кивнул, не настаивая. Этого было достаточно. Хотя бы намёк на дополнительную пару глаз, которые могли бы видеть то, чего не видят стражи.

Ужин продолжался, но атмосфера в тёплой трапезной была уже не столь безмятежной. Снег за окном падал гуще, заволакивая мир белым, безмолвным саваном.

Глава 46.2

Сара Годвин

— Встань прямо и не опускай глаза.

Голос Эмбер Таро был ровным, как лезвие гильотины. Я выпрямила спину, хотя каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах. Каменный пол допросной и жёсткая табуретка, на которой я провела не знаю сколько часов — дней? — оставили свои следы. Но сейчас — это были её глаза, холодные и оценивающие, скользящие по моему лицу, моим рукам.

Я знала, как выгляжу. Исхудавшая. Бледная. И эти тёмные, отчётливые синяки на запястьях — не от чьих-то рук, а от верёвок, которыми меня привязывали к стулу на время «бесед» со специалистами по допросам. Я обтянула рукава пониже.

— Я готова приступить к обязанностям немедленно, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я отдохнула!

Это была наглая ложь, и мы обе это знали, но Эмбер лишь чуть сузила глаза. Она не ждала правды. Она ждала покорности.

— Твоё самочувствие — последнее, что меня волнует. Меня волнует безопасность её величества. К которой ты теперь, после всего, имеешь сомнительное отношение.

Я проглотила ком в горле и кивнула.

Спорить было смерти подобно. Рядом, чуть поодаль, стояла Мария. Она тоже похудела. Сильно. Но если на мне уход веса выглядел болезненным, то ей он шёл. Щёки впали, скулы проступили, фигура обрела почти что графическую чёткость. Только лицо… лицо стало другим. Твёрдым. Колючим. Она будто стала старше. Её взгляд теперь буравил меня с нескрываемой, едкой неприязнью. Это было ожидаемо после всего, что между нами произошло накануне отравления.

Я отвела глаза, сделав вид, что разглядываю узор на ковре.

"Она влюблена в него", — пронеслось у меня в голове с кристальной ясностью.

В капитана. А он… Он весь изведён, весь в мыслях о другой. О той, кому мы обе служим, но Мария этого пока не видит. Но чует и злится. А я… Я оказалась той, что встала на ее пути случайно. Я являюсь той, что слишком быстро обо всем догадалась, но я не посмею вмешиваться. Не посмею, но если вдруг придется, я готова стать и той, кто защитит чужую тайну. Я смогу выдержать ненависть Марии во благо Розалинды, что так добра ко мне.

Наверное, это и называется верностью? Забавно...

— …и ни в коем случае не принимать пищу или питьё для её величества, не проверив лично у повара или у меня, — продолжала между тем свой инструктаж Эмбер. — Любое отклонение от распорядка — немедленно доложить. Твоё прежнее легкомыслие, Сара, кончилось. Один промах — и ты вернёшься туда, откуда только что вышла. Понятно?

— Понятно, — прошептала я, а в голове снова, против воли, поплыли картины той самой «допросной».

Не тёмный подвал, нет. Чистая, почти пустая комната с одним столом и двумя стульями.

И он...

Капитан Эрик Кальвини.

Он не кричал. Не угрожал. Он просто сидел напротив с измождённым взглядом, затканным тенью, и такими же тёмными впадинами. Он задавал вопросы. Чёткие, методичные.

"Кто принёс суп?"

"Видела ли ты, как его готовят?"

"Кто ещё подходил к столу до того, как села императрица?"

"Замечала ли ты странности в поведении новых служанок?"

Я отвечала, устало, монотонно, снова и снова перебирая в памяти каждый миг того рокового дня. А потом, в паузе, он вдруг спросил, глядя не на мои губы, произносящие слова, а куда-то в пространство за моим плечом:

— Почему ты тогда спросила: «Как вы?»

Вопрос повис в воздухе. Я замерла. Вспомнила свою собственную, глупую, импульсивную фразу в приёмной, когда передавала письмо. Он запомнил.

— Вы… вы неважно выглядели, капитан, — выдавила я наконец, опустив взгляд на свои переплетённые на столе пальцы. — Усталым. Я просто… проявила участие.

Он не сказал, верит или нет. Просто медленно кивнул. Казалось, допрос окончен. Он поднялся, и я, дрожа от облегчения. Уже у двери, положив руку на ручку, он обернулся. Голос прозвучал тихо, но уже без следов формальности.

— Сара. Скажи честно. Что тебе нравится в служении её величеству?

Я подняла на него глаза, удивлённая, и тут со мной случилось странное: слова полились сами, без страха, без какого-либо расчёта.

— То, что она зовёт меня Сарой, а не «служанка», — сказала я. — То, что она запомнила, как зовут мою младшую сестру, и спросила, выздоровела ли она.