Печать безумных. Пророчество - Екатерина Ивановна Гичко

и уже никогда не вспомнит. И всё, что у него останется, — это воспоминание глазами Лирки, её личная боль, страхи, отчаяние и жалость к нему. Ришу хотелось быть уверенным, что он тоже её жалел, тоже ей сочувствовал и тоже хотел помочь.

Изменилось бы что-то, не забудь он эту встречу?

Странно было осознавать, что он, Риш, несёт девушку на руках, но сам находится на месте Лирки и помнит не её тяжесть, а свои горячие ладони, которыми он обхватил замёрзшие стопы девушки. Помнит всплески её страха, когда в голове раздавался злобный ядовитый голос пугающего её духа. Осознаёт причину, по которой та потянулась за его поцелуями, и опять досадует.

Но в конце он всё-таки смог ощутить ещё одну эмоцию, когда понял, что вот сейчас ему представится случай оказаться под самим собой.

Риш пытался вырваться из воспоминаний. Но те не отпустили. Единственное, он смог отстраниться от женских эмоций и перестать их воспринимать как свои. Это помогло, и он уже с волнующим любопытством отслеживал, как меняются эмоции Лирки, что она чувствует, как отзывается её тело на ласки изнутри неё самой.

Очень возбуждающе знать, что ты на самом деле сделал с женщиной. Сделал хорошо, хотя мог бы и лучше, будь трезвее.

И всё же, когда воспоминания оборвались ещё до достижения пика им самим, Риш порадовался. Не очень уютно видеть себя третьим лишним, когда ты сам над «собой» нависаешь. С одной стороны, возбуждает осознание того, как хорошо Лирке с ним было. С другой стороны, Риш не хотел оказываться прям на её месте, ощущая всё так, будто это с ним происходило. Ужасно некомфортное положение, которое, как он надеялся, скоро забудется, оставив после только картинку воспоминаний, волнующих и будоражащих.

Но вынырнуть сразу в реальность не удалось.

Картинка резко сменилась. Сильная ноющая боль накрыла всё тело и огнём разлилась в животе.

«У-у-у-у-у-у…» — плакал и ныл кто-то в голове.

«Всё, всё закончилось! Успокаиваемся!» — с громадным облегчением вторил нытью второй голос.

— Смотри какой хорошенький, — полная оборотница подошла ближе с кульком в руках, из которого раздавались невнятные плачущие звуки.

Риш не успел посмотреть на ребёнка. Картинка вновь сменилась.

Он увидел перед собой высокую старуху с седыми косами и горбатым носом. Та следила цепким взглядом за кувыркающимся на полу медвежонком. Пронзительно посмотрев на него, она веско обронила:

— Химерёныш твой сынок. Папаша-то у него кем был?

Риш моргнул и увидел перед собой… Лирку. Она сидела, опёршись щекой на кулак правой руки, и уже дремала. Подселенец рядом шумно лакал вино из кружки.

— Выплыл, скляда? — Иррес, облизываясь, неприязненно уставился на Риша.

Некоторое время мужчина молча смотрел на склонённую голову Лирки, скользил глазами по ветвистому шраму и сглатывал набегающую слюну. Теперь он понимал, почему ему так хотелось покусать рубец. И понимал, что именно в ней нашёл сов. Тот ворошился внутри и издавал нежные звуки. Успокоенный и умиротворённый тем, что его разумная половина наконец докопалась до истины, он верил, что теперь всё будет хорошо и птичка Кая окажется в их гнезде. Окажется там и поймёт, что они на самом деле очень сильные и могут её, нежную слабую птаху, защитить и оберечь. Не нужно ей больше плакать. А духу они набьют морду за его прошлое дерьмовое поведение.

— Хватит, — Риш вытянул кружку из-под морды подселенца.

— Эй! — возмутился тот.

— Лезь назад, вам уже спать пора.

— Да мы только сели!

— А Лирка уже устала. Хватит! — Узээриш поднялся, слегка покачнулся, но всё же он был не настолько пьян, чтобы не удержаться на ногах.

— Ладно, Иррес, хватит, — господин Наэш всё же сохранил немного разума.

Что-то нечленораздельно проворчав, подселенец всё же ткнулся носом в щеку Лирки и исчез. Та осоловело хлопнула глазами и вновь смежила веки.

Риш подошёл ближе и сперва хотел её растрясти, но потом пожалел. Тяжко ей всё-таки приходится. Два мужика в голове, ранена, ещё и пить заставили… Ришу стало совестно, и он подумал, что и сам прекрасно её донесёт.

— Иди сюда, милая, — он, присев, осторожно перетянул женщину со стула к себе на колени, обхватил покрепче и встал.

Особой тяжести он не ощутил. Прижавшись носом к волосам Лирки, он с удовольствием понюхал их и наконец пошёл прочь с кухни.

В холле ему пытался помочь кто-то из стражников, чем глубоко оскорбил.

— Я что, по-твоему, совсем пьяный, что сам не донесу? — неприязненно скалясь, хайнес развернулся к незваному помощнику боком, прикрывая женщину собой.

— Простите, Сильнейший, — покаянно протянул мужчина, отступая к своему едва сдерживающему улыбку товарищу.

Риш добрался со своей спящей ношей до гостевого крыла без приключений. Даже Иррес не высовывался. Кое-как открыв дверь, мужчина осторожно зашёл в спальню и замер, с недоумением смотря на свернувшегося на кровати Мхяна.

— Этот кобель здесь что делает? — ревниво вопросил он невесть у кого.

Впрочем, Риш всё же смог вспомнить, что парень Лирке как брат, а посреди кровати спит медвежонок, рядом с которым точно никто никакого непотребства устраивать не будет. Он обошёл постель и аккуратно уложил Лирку, а затем склонился над Ханёном, с интересом осматривая его и пытаясь высмотреть хоть какие-то признаки химеры. Даже хвостик пощупал, тот у юных химер чаще всего страдал от неверного изменения. Но хвостик был самый обычный, медвежий.

Из Лирки высунулась светящаяся башка подселенца.

— Мне дурно, — страдающе возвестил Иррес, выбираясь полностью. — Нас укачало.

— Стыд и позор так пить, — насмешливо укорил Риш, смотря, как зверь на заплетающихся лапах шатается по комнате.

— Иди к Хрибному, тварина, — слабо послал его Иррес, упираясь лбом в стену.

Осев на пол, он так и уснул, прижимаясь башкой к тканевой обивке.

Узээриш уходить не торопился. Он смотрел на Лирку. Бледная женщина лежала на спине и тихо дышала. Больная рука на перевязи покоилась на груди. Сейчас она казалась особенно слабой и хрупкой. Риш и раньше не считал её такой же сильной, как мужчину, но всё же её облик и образ жизни вызывали у него определённые ассоциации. Таких женщин, как Лирка, в его окружении не было. Он знал хатерай, но она не была похожа ни на одну из известных ему воительниц — дерзких и очень уверенных в себе. Очень особенная, но тоже женщина. И сегодня, посмотрев её воспоминания, ощутив её чувства, он увидел слабую, уязвимую, израненную изнутри девушку.

Риш присел на корточки перед постелью, чтобы стащить с женщины сапоги. Он успел стянуть только один, когда из коридора донёсся встревоженный мужской голос.

— Госпожа, уже ночь, все спят!