Кайкейи - Вайшнави Патель

Я в удивлении придержала свою лошадь, глядя Лакшмане в спину, пока через несколько шагов он тоже не остановился.

– Что-то случилось?

– Откуда ты знаешь? – спросила я. – Ты слышал о том, куда мы едем на самом деле, и изучал карты перед отъездом?

Лакшмана сощурил глаза.

– Нет, конечно же, нет. Иначе зачем бы я спрашивал, куда мы направляемся? В ашраме нас учили географии Бхарата.

Я снова пришпорила коня.

– Я не хотела обвинять тебя во лжи, Лакшмана. Приношу свои извинения. Просто… у тебя изумительная память.

– А-а, – протянул он почти печально.

– Что-то не так?

– Ты правда думаешь, что тут есть чему изумляться? – спросил он.

Я взглянула на него краем глаза. Он сидел, скованно выпрямившись, и глядел прямо перед собой.

– Конечно. До сих пор я встречала только одного человека с таким даром.

– Я не понимаю.

Голос у сына был потерянный, и он казался гораздо младше своих лет.

– Неужели никто не говорил тебе об этом раньше? Не могли же твои наставники не заметить, какая у тебя память.

– Нет, – просто ответил он. – Я всегда учился вместе с Рамой, а он гораздо умнее меня. В ашраме мудрец Вамадева сказал, что быть вторым после такого, как Рама, не стыдно.

Я чуть не свалилась с лошади.

– Ты сказал – мудрец Вамадева?

Лакшмана, кажется, не уловил моей тревоги.

– Да. До этого он год был нашим наставником, давным-давно – ты, наверное, не помнишь. А потом ушел медитировать в ашрам.

У меня закружилась голова. Мудрец Вамадева провел два года с моими детьми, с Рамой, без моего ведома. К моей давней досаде на этого человека прибавился гнев – из-за того, что он сказал Лакшмане. Спокойный, тихий, терпеливый Лакшмана никогда не стал бы ни в чем завидовать своим братьям, я знала это. И, хотя Рама был весьма харизматичен и талантлив в обращении с оружием, когда, вернувшись домой, он стал участвовать в заседаниях Мантри Паришада, я убедилась, что он не разбирается ни в счете, ни в картах, ни в планировании городов. При этом его божественное начало словно пропитывало каждый уголок любой комнаты, куда он входил, создавая у всех – почти у всех – ощущение, что они присутствуют при чем-то великом.

– Рама не может того, что можешь ты, – сказала я через минуту. Мне не хотелось сразу переводить разговор на мудреца Вамадеву.

– Рама великолепен, – отозвался Лакшмана, и в его голосе прозвучали нотки, которых я никогда раньше не слышала.

Я смотрела на него в замешательстве. Очевидно, внутри у сына происходило нечто такое, что мучило его. Если уж нам предстоит путешествовать вместе, если я хочу узнать его и помочь осознать свою ценность – очевидно, мне придется нарушить собственные правила. С некоторой неохотой я вошла в Плоскость Связи.

Между нами тянулась темно-желтая нить, ослабленная, насколько я могла понять, годами разлуки. Достаточно солидная, но недостаточно прочная, чтобы дать ответы.

Мой взгляд метнулся к лицу Лакшманы, и тут я увидела, что от его шеи тянется голубой шнур, такой яркий, что на него было почти больно смотреть. Я никогда не видела такого раньше, но…

В следующее мгновение я поняла, что это: Рама. Они два года пробыли вдвоем, и за это время божественная природа Рамы не могла не повлиять на Лакшману.

– Ма? Тебе нехорошо?

Слова Лакшманы вернули меня на землю.

– Нет, – сумела выговорить я. – Просто задумалась.

– Прости, что я был резок с тобой, – сказал он. – Не знаю, что на меня нашло. Пожалуйста, не сердись, ма.

– Разве я когда-нибудь сердилась на тебя?

Он пожал плечами – достаточно выразительно, чтобы я заметила. Даже сейчас он оставался деликатным.

– Когда я шел на поводу у Бхараты.

Я рассмеялась.

– Так это все Бхарата?

– А ты не знала? – спросил он, кажется, забыв о своем гневе. – Бхарата придумывает планы и берет на себя самую рискованную роль. Все остальное делает Шатругна.

– Шатругна вступает в дело там, где нужна сообразительность, – поддразнила я. – Потому-то я и думала, что это он изобретает все ваши проказы.

– Мы всегда подозревали, что ты знаешь, только притворяешься. Потому что Бхарата – твой сын.

Голос у него опять был совершенно будничный.

– Что? – переспросила я, потрясенная. – Нет! Вы все мои сыновья.

– Ты так думаешь?

Я встретилась с Лакшманой взглядом и увидела, что его светлые глаза потемнели от наплыва чувств. У него было такое же лицо, как у Дашаратха, когда мы с ним впервые встретились во дворце моего отца.

– Да. Потому что это правда.

– Понимаю, – сказал он, и голос у него слегка дрогнул.

– Я не сержусь на тебя, Лакшмана. Честное слово. Я сержусь на себя за то, что дала тебе повод так думать.

– Это неважно, – сказал он.

– Мне самой решать, что для меня важно, – ответила я. – И я считаю, что ты важен – ты и все твои братья важны одинаково.

Лакшмана недоверчиво хмыкнул.

– Рама – ювраджа. Он важнее нас всех. Ни к чему скрывать правду. Мы рады за него.

Это было благородное чувство, хотя и росшее из заблуждения, и тут нужно было отвечать с осторожностью.

– Мой брат, твой дядя Юдхаджит, был наследным принцем Кекайи. Я любила его и была счастлива за него. Но это не значит, что я считала его лучше себя во всем, за что бы мы ни брались, или во всем ему подчинялась. А ведь я была всего лишь девочкой и считалась обузой для семьи.

Лакшмана вздохнул – так громко, что слышно было даже сквозь топот лошадей и свист ветра.

– Рама – это… совсем не то, что мы. Я не могу это объяснить, но знаю, что мой долг – поддерживать его, следовать за ним. И я ничего не имею против, – поспешно добавил он.

– Не говори так о себе, – возразила я, зная, что он не прислушается к моим словам.

Но это ничего. Ведь у меня почти полгода времени вдали от дома на то, чтобы укрепить связь с сыном и попытаться изменить его мнение.

– Зачем мы едем в Шрипуру? – спросил Лакшмана на следующий день. Мне доставляло удовольствие ехать с ним: он был достаточно молчалив, чтобы я могла сосредоточиться на своих ощущениях в седле, на ритме, напоминавшем о детстве, но при этом готов поговорить, когда часы тянулись слишком долго, а виды вокруг навевали скуку.

– До меня дошли слухи о новых вооруженных бандах за границами Южной Косалы, о каких-то зверях, которые не дают пути нашим торговым караванам. Я вызывалась поехать одна, но твой