Развод. Пышка и кавказец-мажор - Лина Браун

— Откуда такая уверенность?

Он откинулся на спинку стула. Вилка с куском рыбы замерла в воздухе.

— Потому что я не нанимаю людей, в которых не уверен. Я рисковал дважды в жизни. Первый раз — когда открыл первый ресторан в двадцать пять. Второй — сегодня.

— Ты считаешь, что нанять меня — такой же риск, как открыть бизнес?

— Больший. Бизнес можно продать. Ты — нет.

Я опустила глаза в тарелку. Еда остыла, но я её почти не трогала. Горло перехватило — не от слов, а от того, что они оказались правдой.

— Марина, — он позвал меня по имени, и я подняла голову. — Подпишешь контракт сегодня?

— Я хочу показать его юристу.

— У меня есть юрист. Он здесь, в соседнем кабинете. Можешь поговорить с ним прямо сейчас.

— Я хочу своего юриста.

Эльмар положил вилку. На его лице не промелькнуло ни тени раздражения — только уважение.

— Хорошо. Возьми контракт, покажи кому считаешь нужным. Я даю три дня.

Он подвинул ко мне толстую папку с гербовой печатью.

Я взяла её. Пальцы скользнули по гладкой обложке. На первой странице — моё имя. Марина Андреевна Соболева. Написано без ошибок. Он знает даже моё отчество. Спросил у Оли или нашёл сам?

Вопросов было больше, чем ответов.

После обеда он проводил меня до машины. Водитель уже ждал у входа, двигатель работал на холостых. Эльмар открыл дверь сам — не дал шанса водителю выйти.

— Завтра я буду в кофейне, — сказал он. — Утром.

— Ты там был в воскресенье. Сегодня понедельник. Завтра вторник. Ты собираешься приходить каждый день?

— Да.

— Тебе не кажется, что это слишком?

— Мне кажется, что ты задаёшь слишком много вопросов вместо того, чтобы сесть в машину и доехать до дома.

Я села. Он закрыл дверь, постучал по крыше — сигнал водителю. Машина тронулась.

Я обернулась. Эльмар стоял на тротуаре, глядя мне вслед, пока мы не свернули за угол.

Вечером я сидела на кухне своей маленькой однушки с контрактом на столе и чашкой зелёного чая в руках. Кот Вася тёрся о мои ноги, требуя внимания. Я машинально гладила его, не отрывая глаз от страниц.

Юридический язык был для меня китайской грамотой. Я разбирала только цифры и даты. Зарплата — невероятная. Испытательный срок — месяц. Премии — каждый квартал. Отпуск — 28 дней. Всё по закону. Даже слишком по закону.

Я взяла телефон. Набрала номер подруги, с которой училась в кулинарном техникуме. Света работала юристом в какой-то крупной компании — мы почти не общались последние два года, но трубку она взяла.

— Маринка? Давно! Как ты?

— Свет, мне нужна помощь. Мужчина дал мне контракт.

— Какой мужчина?

— Богатый. Кавказец. Владелец ресторанов.

— Ты встретила мужчину? — В её голосе зазвучал азарт. — Ты, которая после Жени зареклась даже смотреть в сторону мужиков?

— Я не встретила. Он меня нанял.

— Объясни нормально.

Я объяснила. Коротко, без эмоций. Про кофейню, про штрудель, про Эльмара, про ресторан и лабораторию. Света слушала молча, только иногда прерывала возгласами «ничего себе» и «ты шутишь».

— Скинь контракт на почту, — сказала она, когда я закончила. — Я посмотрю сегодня вечером.

— Спасибо.

— Марин. А он правда красивый?

— Света.

— Что? Я просто спросила.

Я сбросила файлы и выключила свет. Вася запрыгнул на кровать, свернулся клубком у меня под боком. Я лежала в темноте и смотрела в потолок.

За три дня, что Эльмар появился в моей жизни, всё перевернулось. Теперь у меня есть контракт с зарплатой, о которой я не мечтала. Есть мужчина, который смотрит на меня так, будто я — бриллиант. И есть страх, что всё это исчезнет, как только он узнает меня настоящую.

Не ту, которая печёт гениальные десерты.

А ту, которая каждое утро смотрит в зеркало и видит толстую, никчёмную, брошенную жену, которую даже муж не захотел.

Утром во вторник я пришла в кофейню с распечатанным контрактом в сумке. Света написала в шесть утра: «Всё чисто. Подписывай. И советую не тянуть — такие предложения не ждут».

Я хотела ответить ей что-то остроумное, но не успела. В дверь постучали.

Семь утра. До открытия ещё час. Кто это?

Я выглянула в окно.

Эльмар.

Не в костюме, не в рубашке. В тёмной толстовке с капюшоном и джинсах. Волосы мокрые — то ли дождь, то ли не успел высушить после душа. В руках — два больших бумажных пакета.

Я открыла дверь.

— Ты не спал? — спросила я.

— Я принёс завтрак. — Он перешагнул порог, не дожидаясь приглашения. — Ты, наверное, не ела.

— Я ем дома.

— Врёшь. Твоя Оля сказала, что ты не завтракаешь уже полгода, потому что «не хочется».

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

— Ольга слишком много говорит.

— Ольга заботится о тебе. Как и я.

Он поставил пакеты на столик у окна — тот самый, за которым мы сидели в субботу. Достал коробки, тарелки, приборы. Свежие круассаны из своей пекарни — я узнала по логотипу на упаковке. Джем. Масло. Свежевыжатый апельсиновый сок. Йогурт с гранолой.

— Садись, — сказал он.

— Я ещё не переоделась.

— Садись в чём хочешь.

Я смотрела на этот завтрак, разложенный на дешёвом пластике нашей кофейни, и не знала, плакать мне или смеяться. Дорогой мужчина принёс мне завтрак. Мне — тридцативосьмиразмерной, неуклюжей, с вечными синяками под глазами.

— Почему ты это делаешь? — спросила я.

Он поднял голову. Сейчас, при утреннем свете, его лицо выглядело мягче. Спокойнее.

— Потому что ты не завтракаешь. Потому что ты работаешь по двенадцать часов на ногах. Потому что кто-то должен за тобой ухаживать.

— Ты не должен.

— Я хочу.

Я села напротив него. Взяла круассан. Он был тёплым, с хрустящей корочкой. Я откусила кусочек — и закрыла глаза на секунду. Глупо, стыдно, но это было вкусно. Я не ела таких круассанов даже в лучшие времена.

— Хорошо? — спросил он.

— Очень.

— Я знаю. Это моя пекарня.

— Скромно.

— Я не умею быть скромным. Ты подписала контракт?

Я отложила круассан. Потянулась к сумке, достала папку и ручку.

— Подпишу при тебе.

Он смотрел, как я ставлю подпись на каждой странице. Не улыбался. Не комментировал. Просто смотрел. Когда я закончила, он забрал папку, пролистал, убедился, что всё в порядке.

— Поздравляю, Марина, — сказал он. — Ты официально работаешь на меня.

— Надеюсь, я не пожалею.

— Не пожалеешь. Я не даю поводов.

Я доела круассан, выпила сок. Мы сидели молча, и это молчание не было неловким. Скорее — домашним.