Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

Она вздохнула, рассуждая о его «благородстве». Меня это взбесило. Её восхищение другим мужчиной отозвалось во мне жгучей, черной ревностью. Я почувствовал, как внутри меня начинает закипать та самая тьма, которую я так старательно прятал от неё.

— Краска побледнела, — прошептал я, глядя, как лепестки исчезают.

Она попыталась что-то сказать, заговаривая о границах и северных регионах — о скучных государственных делах, которые меня сейчас не интересовали. Она думала, что может спрятаться за разговорами о политике?

— Что ты делаешь? — выдохнула она, когда я навис над ней.

— Заставляю цветы цвести вновь, — я едва сдерживал себя, чтобы не впиться в неё зубами.

Я потянулся к её плечу, чувствуя, как моё собственное тело, ещё не до конца оправившееся от яда, горит лихорадочным огнем. Я видел, как она понимает: эти цветы не сотрутся. Я оставлю на ней свои метки, которые не смоет никакая вода. В эти минуты мне было плевать на трон, на принцев и на всю Остерию. В мире существовали только мы двое — моя одержимость и моё единственное сокровище, которое я никогда, никому не отдам.

* * *

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь бумагу окна, отбрасывали причудливые тени веток, медленно уходя на запад. Время утекало, как вода сквозь пальцы, но в этой комнате оно замерло, подчиняясь только моему желанию.

В фарфоровой вазе с тихим шорохом облетели несколько нежно-розовых лепестков. А на её коже, прямо под ключицей, расцветали мои. Кровь и магия, сливаясь в алый узор, наливались цветом, становясь живыми, пульсирующими бутонами.

Элара тяжело дышала. От этого зрелища, от того, как её кожа отзывалась на моё присутствие, я чувствовал, как внутри меня разрастается нестерпимый жар. Её щеки пылали румянцем, который был краше любых садов роз Остерхольда. Внезапный приступ кашля заставил её отвернуться, и этот звук, такой хрупкий и болезненный, пронзил меня насквозь.

— У меня кружится голова... — прошептала она, и в каждом слове чувствовалась истома. — У меня совсем не осталось сил.

Она лежала среди расшитых подушек, еще не до конца оправившаяся от своего недуга. Красные уголки её глаз, бледная кожа — всё в ней кричало о хрупкости. Она выглядела так жалко, так беззащитно, что во мне, помимо желания обладать, проснулось нечто иное.

Раньше я бы ответил колкостью. Я бы с ядовитой ухмылкой прошипел: «Как несправедливо, мой цветок расцветает, но ей совсем нет дела до того, выживу я или погибну». Я бы вытянул из неё всё до последней капли, наслаждаясь её беспомощностью.

Но сегодня... сегодня во мне что-то изменилось.

Я смотрел на неё долго, впитывая в себя её образ, запоминая каждую линию её лица. Я не стал проверять, лжет она или действительно изнемогает. Я просто не мог позволить своей тьме навредить этому хрупкому созданию сильнее, чем она уже была повреждена болезнью.

Я медленно поднялся. Мои движения были наполнены странным, непривычным для меня трепетом. Я склонился к её лицу и, словно совершая святое таинство, коснулся губами её влажных, дрожащих ресниц. Это был жест не просто собственника — это было признание, глубокое и пугающее уважение к той силе жизни, которую она во мне пробудила.

Я бережно натянул одеяло, укрывая узор, расцветший на её плече. Скрывая от мира то, что принадлежало только мне.

Опустив взгляд, я начал медленно, методично разглаживать складки на её юбке. Мои руки, привыкшие вершить судьбы империй, сейчас заботились о том, чтобы ни одна складка ткани не доставила ей дискомфорта. Я был её тираном, её безумцем, но в этот миг я был готов стать её самым преданным слугой, лишь бы она могла спокойно уснуть в тени моих крыльев.

* * *

Элара Валериус

Одеяние Каллума, безупречное до этого момента, выглядело теперь иначе. Длинная мантия глубокого пурпурного цвета, подобающая Принцу-регенту, небрежно разметалась по краю софы, а широкий пояс из белого кахолонга… Что ж, если начистоту, его вид был далек от той строгости, которую он обычно демонстрировал миру.

Я чувствовала, как к щекам приливает жар, но спустя мгновение, поймав на себе его взгляд, не сдержалась и тихо спросила: — Ты… в порядке?

— Со мной всё в порядке, Элли, — он оставался пугающе невозмутимым. Его пальцы, длинные и холодные, коснулись моего затылка — нежное, почти хищническое движение, от которого я невольно втянула голову в плечи. Он тихо рассмеялся, и в этом смехе было больше безумия, чем во всех его приказах. — Знаешь, задохнуться в твоих объятиях было бы не самой плохой смертью.

Я хотела закрыть ему рот ладонью — его слова всегда резали, как отточенный клинок. Каллум поднялся, направился к умывальнику, чтобы смыть с рук следы краски, и, вернувшись, сел за стол. Его внимание привлек полураскрытый список новых магистров и чиновников. Он небрежно взял его, и его глаза, привыкшие видеть сквозь ложь, заскользили по строчкам.

Я видела, как он внимательно изучает пометки, оставленные мной киноварью. Напротив нескольких имен стояли мои короткие заметки — я описывала их способности и подходящие для них посты в Алой Канцелярии.

Он долго молчал, а затем посмотрел на меня с искренним интересом: — Удивительно, Элли. Твое чутьё на людей поразительно похоже на мое собственное.

Я почувствовала укол совести. Конечно, они похожи — ведь в той, ушедшей в небытие жизни, эти люди были его вернейшими союзниками, опорой его темного правления. Как они могли не совпасть с его идеалом?

— Я читала трактаты Николаса Лерна, — я указала на его имя, обведенное густым красным кругом. — Он пишет о текущих делах империи с такой дерзостью, какой не сыскать у других.

Каллум хмыкнул, подтверждая мои слова: — Для бедного ученого, который когда-то получил покровительство дома Гире, у него действительно острый ум. Любопытно.

— Он сдержан, но в то же время неподкупен и прямолинеен, — добавила я, чувствуя, как постепенно возвращаюсь в реальность. — Такой человек идеально вписался бы в ряды Алой Канцелярии.

Я безвольно откинулась на подушки, чувствуя себя словно фарфоровая кукла, лишенная стержня.

— Эти люди достойны внимания, Каллум. Они могут стать твоими верными инструментами. Но как именно ими распорядиться… это уже решать моему мужу.

Мой голос дрогнул и стал тише. Если он действительно грезит об отречении, о том, чтобы увести меня прочь от этого ледяного дворца, от яда власти и интриг, то все эти таланты — все эти люди —