Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

Я забормотала что-то ещё, невнятное и жалкое, вжимаясь лицом в пыль. Но когда подняла взгляд, он уже смотрел не на меня — он смотрел на ворота поместья Гире. С таким выражением, будто там, за стенами, было его единственное сокровище.

Я не стала дожидаться, пока он соизволит на меня посмотреть. Подхватив юбки, я рванула прочь, даже не оглядываясь. Пускай теперь эта девка сама разбирается со своим «персиковым» магистром — у них, похоже, безумия на двоих хватит с избытком!

* * *

Беатрис Гире

Дядюшка, задыхаясь, вбежал в дом: — Миледи… этот человек… он здесь!

Он опирался на колени, пытаясь перевести дыхание.

— Кто здесь? Сваха вернулась?

— Нет! — выдохнул он. — Третий магистр, Николас Лерн! Господин Лерн пожаловал к нам!

Я выронила чашку. На мгновение время остановилось.

— Кто? — я резко вскочила, чувствуя, как щеки обжигает стыд. — В моем нынешнем положении? Зачем?

Я вспомнила день после Зимнего карнавала. Тогда, когда я потребовала, чтобы он собрал вещи и убирался, он молчал. Просто опустил голову и начал яростно переписывать свитки, пока вся его каморка не оказалась завалена белой бумагой. Его глаза тогда казались пустыми, как зимнее небо.

«Неужели он затаил обиду и пришел, чтобы поиздеваться надо мной теперь, когда я осталась одна?» — пронеслось в голове.

Дядюшка покачал головой.

— Надо было вам тогда, миледи, оставить ему хоть каплю достоинства.

— Да что теперь говорить! — я запаниковала, хватаясь за хлыст. — Закрывайте ворота! Не пускать никого!

Но было поздно. Дядюшка вернулся через минуту, вытирая пот со лба: — Поздно… Стоит у ворот, непреклонен, требует аудиенции.

Я рухнула в кресло. Я могла размазать по стене любого жадного родственника, могла выгнать прочь любого насмешника, но Николас… От одной мысли о нём моё сердце, обычно холодное и твердое, как сталь, давало трещину.

Собрав всю волю в кулак, я решительно шагнула к воротам. Николас стоял прямо, ничуть не выказывая нетерпения. В этом алом одеянии его бедность исчезла, и он выглядел точно, как мраморная статуя — безупречный и отстраненный.

— Что тебе нужно? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.

Он удивленно приподнял бровь, но тут же покорно опустил глаза, вернувшись к своему обычному смиренному виду. Он никогда не был многословен, но каждое его слово попадало прямо в цель.

— Графство Танмарк и ваша щедрость, миледи, помогли мне выжить, — наконец произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Я никогда этого не забуду. И теперь, вернувшись с триумфом, я пришел выразить свою благодарность.

Он небрежно, но идеально выверенным движением откинул полы своего алого одеяния, плотно прижал правую руку к сердцу, а левую отвел чуть назад, и с грацией, достойной придворного, склонил голову. Его спина при этом осталась прямой, как натянутая тетива, а взгляд был опущен в знак безусловного почтения.

Ветер стих. Воцарилась мертвая тишина. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова.

* * *

Элара Валериус

Сегодня я впервые за долгое время отказалась от лекарств. Имперский лекарь, потирая седые виски, настоял: в такой дивный весенний день мне жизненно необходимы долгие прогулки. Каллум, ни слова не говоря, распорядился подать экипаж, решив лично сопровождать меня в дворцовый сад, чтобы я могла полюбоваться цветами.

Путь до дворца оказался долог, а улицы — необычайно оживлены. Толпы людей, словно обезумев, штурмовали лавки с зерном. Я знала причину этого хаоса: после смерти императора Октавиана империя осталась обезглавленной, охваченной тревогой. Все чувствовали — война с племенами Севера неизбежна, и цена на продовольствие взлетит до небес. Никто, кажется, уже не верил в силу Остерии, ведь трон пустовал, а законного наследника все еще не было.

Я в тревоге смотрела на эту суету, пока вдруг мир не сузился до пространства кареты: Каллум, сидевший напротив, бесшумно опустил штору, отрезая меня от зрелища разрушающегося мира. Он протянул руку и мягко, но властно развернул мое лицо к себе. В его глазах — черных, глубоких, словно бездна, — царил привычный холод.

— Что такое? — я моргнула, чувствуя, как внутри всё сжалось от его пристального, немигающего взгляда.

Он медленно сощурился, изучая мое лицо, и прохрипел: — У тебя помада смазалась.

Я инстинктивно коснулась губ. Пальцы тут же окрасились в багряный — следы его недавних, яростных поцелуев. Я поспешно выхватила платок, пытаясь стереть предательские пятна, и сердито пробормотала: — Это всё ты...

Каллум лишь усмехнулся. В его смехе не было ни тени раскаяния, лишь собственнический азарт. Он подался вперед, властно притягивая меня к себе, и его губы накрыли мои, слизывая остатки краски с таким голодом, будто он намеревался поглотить меня без остатка.

В саду мы поднялись на седьмой ярус павильона, откуда открывался вид на изумрудные воды озера. Белоснежные цветы груш, словно хлопья зимнего снега, осыпались, покрывая берега, а в воздухе висел тяжелый аромат дорогих благовоний, воскуриваемых в курильницах.

Я опиралась на перила, вдыхая весенний ветер. В дворце Каллума не было ничего живого, никакой весны. Я уже хотела предложить ему высадить здесь, в саду, пару персиковых деревьев, как почувствовала, как его руки легли мне на талию. Он прижался ко мне со спины так тесно, что я почти перестала дышать.

— Тебе нравятся эти цветы? — его голос, низкий и вибрирующий, прошелся по моей коже, как наждак. — Жаль только, что в мире больше нет тех алых лепестков, что я рисовал на твоем теле.

Похоже, Его Высочество не оставляет мыслей о своем «садоводстве».

— Мне нравятся и эти, — я закрыла глаза, впитывая аромат. — Знаешь, я мечтаю, чтобы, когда наши волосы побелеют, словно эти лепестки, мы всё так же стояли здесь, рука об руку, наблюдая, как приходит весна.

* * *

Каллум Рейн

Элли грезила о будущем. О старости, о неспешных прогулках, о том, как наши пальцы, покрытые морщинами, будут сплетены в лучах заходящего солнца.

Я рассмеялся. Звук вышел сухим, почти чужим — в нем не было веселья, лишь насмешка над её наивностью. Старость? Для меня? Разве у чудовища может быть дряхлость? Я привык к тому, что мир вокруг — лишь пепелище, которое я должен либо сжечь дотла, либо подчинить себе. И всё же… глядя на неё, я позволил себе на краткий миг вообразить эту картину. Дряхлая Элли. Дряхлый я. Бессмысленная, нелепая, почти болезненно-сладкая иллюзия.

Мой взгляд скользнул вниз, в сад, где мелькнула фигура Валерии. Рядом с ней вертелся Элиан, племянник Императора, укрывая её своим рукавом от лепестков груши. Он выглядел таким уверенным в своей незначительности, таким довольным этим жалким клочком