Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 4 - Валентина Зайцева

запястье и потянул за собой. Он вывел меня из залов прямо в сад, где цвели яблони. Когда он увидел, что я на миг замерла, вспомнив что-то неприятное из прошлого, он мгновенно распорядился вырубить деревья. Я была в ужасе от такой расточительности и поспешно увлекла его прочь, к зарослям камелий.

Мы дошли до старого крыла — места, которое называли «Скорбной Галереей». Я почувствовала, как его ладонь, сжимавшая мою, стала ледяной. Здесь он провел двенадцать лет своего ада. Когда он заговорил, я едва сдерживала дрожь. Каждое слово — о пытках, о темном чулане, о том, как его запирали здесь, как дикого зверя, — пронзало меня, как игла.

Он открыл дверь, и облако пыли окутало нас. Мы вошли в крошечную комнатку. Он смотрел на нее с каким-то отрешенным удивлением, словно примеряя старую, ставшую малой одежду. Я видела в его глазах отголоски того маленького мальчика, сжавшегося в комок в этой темноте, и чувствовала, как внутри меня нарастает глухая, почти физическая боль.

— Не надо, — прошептала я, но он продолжал, словно выворачивая душу наизнанку, чтобы показать мне всё — каждый шрам, каждую каплю яда, что он проглотил за эти годы.

На каменных плитах во дворе я увидела пробившийся росток — крошечный, почти прозрачный цветок. Он выживал в трещине камня, вопреки всему.

— Смотри, — я указала на него, пытаясь сбросить морок тяжелых воспоминаний. — Жизнь находит путь даже здесь. У него есть нектар, он горький, но честный.

Я сорвала цветок и протянула ему. Он взял его губами — тонкий жест, полный странной, почти болезненной нежности. Я привстала на цыпочки и коснулась его губ, пробуя на вкус эту горечь, смешанную с запахом летнего дождя.

— Этот нектар не сравнится с твоим, — прошептал он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни тени безумия, только тихая, глубокая привязанность.

К вечеру я окончательно обессилела. Я положила голову на его плечо, чувствуя надежную опору, и провалилась в сон. Я не знала, как долго спала, но когда очнулась, я уже была в его покоях. Он нес меня на руках — бережно, словно хрустальную вазу, не обращая внимания на склонившихся слуг.

— Каллум, — пробормотала я сквозь дремоту, чувствуя, как колышется его одежда при ходьбе.

— Я здесь, — ответил он, и его голос был тихим, как шелест листвы.

— Не бойся, — прошептала я, чувствуя, как его рука еще крепче прижала меня к себе.

— Я больше не боюсь, — ответил он, и в этом коротком ответе я услышала всё: победу над призраками, над прошлым, над самой смертью.

Солнце уходило за горизонт, окрашивая всё в багрянец, и наши тени слились в одну — длинную, неразрывную, навсегда.

* * *

Каллум Рейн

Прошло два месяца с тех пор, как корона легла на наши головы, как клеймо, скрепляющее наш союз. Остерия затихла, придавленная тяжестью моих реформ и стремительной подготовкой к войне, которая должна была стать моим огненным крещением.

Я сидел в Зале Солнечного Трона, окруженный горами донесений, написанных дрожащими руками министров. Каждая страница была пропитана страхом, каждая фраза — попыткой угодить тому, кого они считали чудовищем. Возможно, так оно и было. Я был безумцем, который научился носить шелка вместо лохмотьев, но под тяжелой тканью императорских одежд моя кожа всё еще помнила холод темниц и вкус яда. Я читал, рассекая тишину дворца скрежетом пера, когда за спиной послышались легкие, почти призрачные шаги.

Я узнал бы этот ритм среди тысяч. Элара. Моё спасение, моё проклятие, единственная нить, удерживающая меня от того, чтобы сжечь этот мир дотла.

Она не стала дожидаться приглашения. Её руки, мягкие и уверенные, легли на мои плечи, и я почувствовал тепло её тела сквозь плотную ткань. Она склонилась к моему уху, и её дыхание — запах ранних цветов и весеннего дождя — коснулось моей кожи.

— Ты станешь отцом, — прошептала она. Эти слова прозвучали как эхо в пустом зале, где каждое слово имело вес закона.

Перо выпало из моих пальцев, оставив на пергаменте жирную чернильную кляксу. Я замер, и в ту же секунду время в моей вселенной остановилось. Радость? Нет, это было что-то иное. Это был первобытный, ослепляющий ужас, смешанный с экстатическим благоговением. Мои руки, привыкшие затягивать удавки на шеях врагов и собственноручно подписывать списки обреченных, вдруг показались мне отвратительно тяжелыми и грязными. Я смотрел на свои пальцы и видел лишь багрянец — кровь всех тех, кого я погубил. Как я, чьи ладони навечно пропитаны этой скверной, смею теперь коснуться чего-то настолько чистого и беззащитного? Как я, рожденный в грехе и выкованный в боли, могу дать начало чему-то, в чём не будет моего сломанного нутра?

Я медленно обернулся. Элара смотрела на меня с той самой хитрой, нежной улыбкой, от которой у меня внутри всегда всё переворачивалось. В её глазах сияло спокойствие, которого я никогда не знал.

— Ты уверена? — мой голос прозвучал хрипло, как треск сухого дерева в огне.

Она взяла мою ладонь и прижала её к своему животу.

В этот миг во мне вспыхнуло безумие. Я представил всех своих врагов, все тени, что всё еще прятались по углам империи, всех, кто посмел бы хотя бы косо взглянуть в сторону моего дома. В груди разлился холод, ядовитый и острый. Если для того, чтобы защитить эту крошечную жизнь, мне придется утопить Остерию в крови — я сделаю это, не дрогнув. Я буду жечь, я буду ломать, я стану монстром, о котором легенды будут шептать с ужасом, лишь бы этот цветок не увял.

Я поднялся, и моя тень, длинная и рваная, накрыла нас обоих. Я притянул Элару к себе, утыкаясь лицом в её шею, вдыхая её запах, пытаясь убедиться, что это не очередной морок, не сон, который исчезнет при первом луче рассвета.

— Ты... ты отдала мне всё, — выдохнул я, чувствуя, как на ресницах собирается влага. — Моя прекрасная Элара, ты знаешь, что я готов пожертвовать судьбами тысяч миров ради этого мгновения? Если небеса решат забрать это у меня, я объявлю им войну. Я сокрушу небеса, я перепишу законы мироздания, но никто, ни один бог, ни один демон не посмеет прикоснуться к тебе и к нашему ребенку.

Я посмотрел на свои руки. Они всё еще казались мне испачканными в крови, но теперь они принадлежали не только мне. Они были щитом. Моя власть, моё безумие, моя холодная стратегия — всё теперь имело цель. Я не был больше одиноким зверем,