Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

Но уже в следующее мгновение он снова притягивает меня к себе, и между нами почти не остается расстояния. Я успеваю различить каждую черточку его лица: мягкий изгиб губ, спокойный взгляд и ту древнюю тьму, которой мне следовало бы страшиться, но почему-то я совсем ее не боюсь. Аромат цветущей рябины вытесняет все остальные запахи, и на короткий миг кажется, будто вокруг больше ничего не существует.

Скрипка ведет мелодию все быстрее, увлекая за собой танцующих. Незаметно для самой себя я подхватываю ее ритм, все увереннее следуя движениям Талиесина. Повстанцы вокруг сливаются в пестрый вихрь красок, смеха и быстрых жестов, а раскаты веселого хохота то и дело взлетают над площадью, переплетаясь со стуком сапог и протяжным пением струн.

— Неплохо, — тихо произносит он, вновь закружив меня. — Для той, кто совсем недавно пыталась меня убить.

— Это была не я, — возражаю я, но тут же замечаю озорной блеск в его глазах и понимаю, что он просто дразнит меня.

Я шутливо толкаю его в грудь, однако он без труда перехватывает мое запястье и, не выпуская его, прижимает мою руку к себе. Воздух между нами словно натягивается струной, и теперь нас разделяет всего несколько сантиметров. Стоит мне лишь немного податься вперед, едва заметно приподняться на носках…

Пульс сбивается с привычного ритма.

Музыка взмывает к последнему мощному аккорду, словно сама не желает отпускать эту ночь, а затем под заключительный росчерк струн внезапно обрывается.

Мы так и остаемся стоять совсем близко друг к другу, тяжело дыша после танца. Его ладонь по-прежнему лежит у меня на пояснице, и я не спешу отстраняться. Моя рука все еще прижата к его груди, сжимая ткань туники, под которой отчетливо ощущаются сильные, неровные удары сердца. Его взгляд задерживается на моем лице, а затем медленно соскальзывает к губам, и этого оказывается достаточно, чтобы по всему телу разлилось тепло, не имеющее ничего общего с жаром костра.

Я сама не замечаю, как сильнее сжимаю пальцами ткань его туники.

Он медленно склоняется ко мне, и между нами почти не остается расстояния. Смех, голоса и треск костра постепенно тонут в глухом шуме крови, отдающемся в ушах, а весь остальной мир словно растворяется по краям сознания. Я понимаю, что он ждет моего решения и не станет меня целовать, если я сама этого не захочу.

Но я не отстраняюсь.

— Пора! — выкрик Риан разрушает чары этого мгновения.

Из груди Талиесина вырывается тихий звук, в котором смешиваются досада и невольный смешок. Несколько долгих мгновений никто из нас не двигается, а потом он медленно делает шаг назад, и его пальцы скользят вдоль моей спины, прежде чем окончательно отпустить меня.

Вместе с остальными мы направляемся к выступу утеса. Гетин и Бриок уже ждут нас рядом с двумя незнакомыми мне повстанцами, которые крепко удерживают изогнутую раму арфы, чтобы порывы ветра не вырвали ее из рук теперь, когда удерживавшие ее канаты уже сняты.

Гетин опускается перед арфой и длинными пальцами осторожно касается струн, прислушиваясь к их звучанию, а Бриок становится рядом с развернутым свитком в руках. Почти сразу над утесом воцаряется тишина.

И тогда Гетин проводит пальцами по струнам.

Первая нота звучит низко и чисто, дрожа в ночном воздухе странной, щемящей красотой. За ней рождается вторая, затем третья, и вскоре неземная мелодия широким потоком разливается над притихшим утесом, растворяясь в безмолвной ночи.

У меня перехватывает дыхание.

Я знаю эту песню.

Не совсем. Недостаточно, чтобы вспомнить, откуда она мне знакома, но отдельные ее фрагменты я уже слышала раньше: когда Талиесин едва слышно напевал ее у костра или когда ее отголоски звучали в пронзительном пении огненной птицы. Уже тогда я чувствовала, что в этой мелодии скрыто нечто особенное, однако теперь, услышав ее целиком в исполнении Гетина, ощущаю, как внутри все болезненно сжимается.

Бриок начинает петь, не сводя глаз со свитка.

Его глубокий, сильный голос сливается с музыкой, а древние слова свободно разносятся над морем. Я не понимаю этого языка, но сами звуки проникают в самую душу, будто пробуждая то, что долгие годы было погребено в самых темных уголках моего сознания.

Волна чувств накрывает меня так внезапно, что колени едва не подгибаются. Гнев. Вызов. Скорбь. И сквозь все это, пронизывая каждую ноту, проходит любовь, неистовая, всепоглощающая и почти пугающая своей силой.

Сердце гулко стучит в груди, а в сознании один за другим вспыхивают яркие, разрозненные образы и чувства. Желание сражаться. Защищать. Сжечь весь мир ради того, чье имя я никак не могу вспомнить.

Перед глазами стремительно возникает один образ за другим. Лицо Талиесина, венец на его голове, короткие волосы, открывающие заостренные уши. Его сменяет бушующее пламя, подобное адскому пожару, который безжалостно пожирает все на своем пути. Затем появляются звезды, только что сиявшие над головой, но уже в следующее мгновение они бесследно исчезают, уступая место распахнутым крыльям огненной птицы на фоне сверкающих созвездий.

Рядом со мной Талиесин замирает так неподвижно, словно боится спугнуть это мгновение. И только тогда я понимаю: эта песня возвращает мне память.

С того самого дня, как я услышала ее впервые, она понемногу возвращала мне то, что было давно забыто, собирая воедино осколки прошлого, которые, как мне казалось, были утрачены навсегда. И дело вовсе не только в музыке. Гобелены, изображения огненных птиц на потолке, любое произведение искусства проникает в мое сознание и тревожит воспоминания, скрытые там долгие годы.

Искусство заставляет меня вспоминать.

Словно женщина, долго умиравшая от голода и наконец получившая первую пищу, я чувствую, что мне этого уже недостаточно. Мне нужно больше песен, больше картин, больше стихов, больше самой жизни.

По струнам арфы пробегает слабое мерцание, настолько мимолетное, что я почти убеждаю себя, будто оно мне привиделось. Но уже в следующее мгновение со струн срываются крошечные серебристые искры, разлетаясь в темноту, и по толпе прокатывается тихий ропот, когда в воздухе начинает кружиться все больше мерцающих огоньков, похожих на звезды.

Надежда вспыхивает во мне с такой силой, что почти причиняет боль.

Руки Гетина скользят по струнам все быстрее. Голос Бриока становится еще мощнее и, отражаясь от утесов, наполняет ночь такой силой, что камни под ногами начинают едва заметно дрожать. Но в следующее мгновение серебристое сияние гаснет так же внезапно, как вспыхнуло.

Музыка обрывается. Бриок медленно опускает свиток, и его лицо заметно мрачнеет, пока руки