Что несёт тьма - Дженна Вулфхарт

пролетела слишком быстро. Я почти не спала. На пальцах все еще темнеют пятна чернил, а ноги отзываются тупой ноющей болью после целой ночи, проведенной на корточках у подоконника, где я рисовала, не отрываясь, пока усталость наконец не взяла верх и не заставила меня отложить рисунок. К тому моменту, когда я наконец сдалась усталости, замок уже начал просыпаться. По коридорам разносились голоса, в воздухе плыл теплый запах овсянки, и сама крепость понемногу оживала, словно жизнь просачивалась сквозь древние каменные стены.

Недолгий сон лишь немного притупил усталость. Я умываюсь, натягиваю длинную тунику, свободные штаны и крепкие кожаные сапоги. Гул голосов приводит меня в главный зал, где приготовления к нашему отъезду уже идут полным ходом. У большого стола собрались несколько человек, внимательно изучая карту королевства. Другие без устали перетаскивают припасы, складывая их в деревянные ящики. Повсюду кипит работа, и кажется, будто ради этой поездки здесь собралось едва ли не все восстание.

За распахнутыми дверями уже виден внутренний двор, где выстраивается конвой. Лошадей ставят в ряд, тщательно закрепляют на них вьюки, а в самом центре стоит арфа, крепко привязанная к потрепанной непогодой телеге, давно пережившей лучшие времена.

Впереди нас ждет неделя пути, может, чуть меньше, а может, чуть больше, в зависимости от дорог, погоды и всего, что еще может подбросить нам судьба.

Сквозь толпу я замечаю Гвенидд, Риан и Гетина. Они склонились над картой, о чем-то горячо споря, и, едва увидев меня, Риан подзывает меня ближе.

— Доброе утро, — говорит она, скользнув взглядом по моим покрасневшим глазам и испачканным чернилами пальцам. К моему облегчению, она никак это не комментирует. — Поешь что-нибудь и собирайся. Выезжаем в полдень.

— Вы времени даром не теряете, — замечаю я.

Гвенидд коротко кивает, недовольно поджав губы.

— Королевская армия уже в пути. Сегодня утром они направлялись к нашему старому лагерю в руинах, но мы не можем позволить себе задерживаться и рисковать тем, что нас увидят, когда мы покинем это место. Разведчики есть не только у нас.

Грудь сжимает тревога.

— Думаешь, это безопасно?

— Настолько безопасно, насколько вообще может быть сейчас, — мрачно отвечает Риан. — Но выбора у нас нет. Нужно уходить.

После этого разговор обрывается, и я понимаю, что времени на новые вопросы уже не осталось.

По дороге из большого зала я замечаю Талиесина у арочного прохода в коридор. Брин не находит себе места у его ног, беспокойно мечется и сердито стрекочет прямо на его сапоги.

Талиесин тяжело вздыхает и проводит ладонью по лицу.

— Прости, Брин. Тебе нужно остаться здесь, где безопасно.

Вместо ответа Брин лишь снова возмущенно застрекотала и с силой хлестнула хвостом по каменному полу.

— Я скоро вернусь за тобой, — добавляет он, присаживаясь перед ней на корточки. — Обещаю.

Брин и не думает успокаиваться, и я даже не знаю, что говорит обо мне то, как легко я понимаю, что она чувствует.

По пути я заглядываю на кухню, беру немного черствого хлеба с маслом, а затем возвращаюсь в свою комнату собрать вещи. Их у меня совсем немного, поэтому сборы занимают всего пару минут. Когда я убираю рисунок в сумку, пальцы вдруг начинают дрожать.

Этот рисунок заставил всплыть крохотный обрывок памяти. Имя. Чувство, неразрывно связанное с ним. Больше ничего. Сколько еще рисунков мне придется сделать, прежде чем память наконец вернется ко мне целиком? И возможно ли это вообще, или я лишь безуспешно пытаюсь ухватиться за тени прошлого?

Я отгоняю эти мысли и бережно убираю пергамент в сумку. Сколько бы времени ни понадобилось, я все равно докопаюсь до правды.

В полдень, как и обещала Риан, наш отряд выступает в путь. Бойцы, разведчики и вьючные животные выстраиваются в длинную процессию. К нам присоединяются Арианелл, один из повстанцев, обученный кузнечному делу, и еще один, искусный целитель. Чуть позади две лошади тянут телегу с арфой, теперь укрытой толстыми одеялами и так крепко стянутой веревками, что груз надежно закреплен.

Те, кто идет пешком, начинают спускаться по лестнице, а лошадей ведут по крутому пандусу, спиралью огибающему утес и уходящему в долину. На этот спуск уходит почти весь день, и к тому моменту, когда под моими сапогами наконец оказывается мягкая трава, ноги гудят от усталости, дыхание сбивается, а я мечтаю лишь о том, чтобы хоть немного передохнуть.

Но отдыхать никто не собирается. Мы продолжаем путь через безлюдные холмы, пока последние отблески заката не меркнут за горизонтом и мир не погружается в густую, почти осязаемую темноту. Лишь тогда отряд останавливается, чтобы разбить лагерь. Почти сразу Гвенидд вместе с двумя разведчиками отправляется следить за передвижением королевской армии.

Огненная птица сопровождала нас всю дорогу. Оставшиеся разводят костер, отбрасывающий вокруг теплый круг света. Один за другим вырастают шатры, колья глубоко уходят в землю, чтобы ночной ветер не сорвал полотно. Когда мой шатер наконец готов, я устраиваюсь у огня между Талиесином и Арианелл. Талиесин привычным движением обнимает меня за талию, его ладонь согревает мне поясницу, и при этом он ни на миг не прерывает разговор с Мейригом, сидящим по другую сторону.

Я как раз успеваю заметить, как огненная птица низко проносится над землей, высматривая мышей в высокой траве.

— Держи, милая, — говорит Арианелл, протягивая мне флягу. — Это быстро согреет тебя изнутри.

Я с благодарностью делаю глоток. Горькая жидкость обжигает горло и огнем растекается внутри. Я тут же начинаю кашлять, несколько раз ударяю себя в грудь и торопливо смаргиваю выступившие на глазах слезы. Арианелл лишь смеется.

— Отвратительная гадость, зато помогает, — говорит она. — Ну как ты?

— Я совершенно выбилась из сил, — признаюсь я. Потом запрокидываю голову, всматриваясь в темное небо, и меня неожиданно охватывает странное, тихое спокойствие. — Но мне здесь нравится. В этой глуши. Там, в Каэр Драэн, я всегда думала, что за пределами города простирается лишь бесплодная пустошь. Оказывается, настоящая жизнь — здесь, на воле, а не за каменными стенами.

Арианелл улыбается, и ее взгляд становится удивительно теплым.

— Из тебя вышла бы поэтесса, милая.

— Спасибо, но я куда охотнее стала бы художницей. Тем, кто может запечатлеть увиденное и показать другим его красоту, чтобы мир казался не таким одиноким. Если бы мне удалось подарить это чувство хотя бы одному человеку… — Я пожимаю плечами. — Думаю, тогда я была бы счастлива.

— Ты уже что-нибудь нарисовала? — тут же оживляется она.

Жар приливает к щекам.

— Кое-что. Но получилось не очень.

— Глупости. В искусстве не бывает «хорошо» или «плохо». Есть только искренность. Я с удовольствием посмотрела