Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

Меня невероятно растрогали фотографии, которые собрал Джорджо. На снимках был запечатлен каждый мой приезд в Венецию. Я заново погрузился в детство в окружении своей венецианской семьи, в то детство, которое я сохранил в дальних глубинах своей памяти. Не узнай я себя на фото, я бы подумал, что на них изображена счастливая, благополучная семья, все члены которой любят друг друга до безумия. Отец трепетно сохранил мои детские рисунки. Среди документов я нашел свое свидетельство о рождении, выданное властями Серениссимы. В нем была указана дата моего рождения, мое имя и фамилия и имена матери. А еще фамилия отца, подтверждавшая мою принадлежность к итальянской семье. По словам Джорджо, мать хотела, чтобы, когда я стану взрослым, у меня оставалась возможность самостоятельно выбрать фамилию, которая больше подойдет мне. Она не подозревала, в какое болото меня загнала.

По прошествии времени и благодаря успокоению, которое мне принесла Ребекка, у меня нашлись силы для борьбы за объединение обеих моих идентичностей. Я обратился к адвокату, специализирующемуся на таких вопросах. Раньше мне казалось, что я не смогу этого сделать. Он увлекся моей историей, а я потребовал, чтобы он нашел выход. И надеялся, что у меня получится стать собой. А если мне все же придется делать выбор, он будет сознательным.

В ожидании окончательного разрешения ситуации, после чего я смогу двигаться вперед, я продолжал вести тот же образ жизни, что и раньше. Работа поглощала все мое время. Я решил в дополнение к заказам сосредоточиться на реставрации мебели из дворца моих друзей. Я хотел выполнить обещание и привести в достойный вид всю их старинную мебель. Эта работа помогала набираться опыта и моим ученикам – с согласия хозяев, естественно, и под моим контролем.

Да, я опять начал принимать у себя учеников. Никогда раньше, передавая свои знания, я не испытывал такого удовольствия. Я был обязан им тем, что принял свою историю и заново открыл для себя страсть к мебели и дереву. Я примирился с тем, что на эту стезю меня направил Джорджо, а его брат, мой дядя, сформировал меня как профессионала. Сегодня я был готов признать, что несмотря на огромное удовлетворение от работы, которой я посвятил большую часть своей жизни, у меня сохранилось что-то вроде стыда и горечи, вызванных тем, чем я занимаюсь. Мне подарил профессию человек, которого я, как считал, ненавидел. Который, как я думал, бесил меня. Привыкли говорить, что от любви до ненависти один шаг, и вот я на собственном опыте понял справедливость и обратного варианта. Я любил этого человека, когда смотрел на него глазами ребенка и подростка, я невероятно злился на него, и вот теперь я снова отдал ему сердце – как отцу, которого, считал я, у меня нет. И теперь взрослый мужчина и маленький мальчик, которым я когда-то был, наконец-то смогли полюбить своего отца.

С этого времени я стал активно использовать технологии реставрации, которым меня научил дядя и которые в прошлые годы я старательно отодвигал в сторону, заодно прекратив делать зарисовки своих реставрационных работ. Я восстанавливал каждое забытое движение, находил каждый когда-то известный мне лак, вернулся к карандашным наброскам и по-новому применял эти практики, одновременно передавая их своим ученикам.

– Где ты выучился всему этому, Лино? – спросил меня однажды один из молодых подмастерьев, с которыми я тогда занимался.

Я почувствовал прилив гордости.

– В Венеции, у моего дяди и отца.

– Они тоже были реставраторами?

– Дядя – да, а отец был маскереро. Это две традиционные семейные профессии.

Порывшись в архивах Джорджо, я открыл, что мы с дядей не были единственными в семье, кто предпочел работу с деревом изготовлению масок. Эти сведения принесли мне большое удовлетворение.

До сих пор я больше не приезжал в Венецию, чувствуя, что пока еще не готов, и решил, что появлюсь там только тогда, когда смогу принять обе свои фамилии. Если я туда отправлюсь, то не для того, чтобы ходить по городу, прижимаясь к стенкам или чувствуя желание броситься в лагуну и со всем покончить. Однако после появления в моей жизни Ребекки я звонил Марии каждую неделю. Эта старая женщина была такой же несдержанной, как и я, и тоже не выбирала слов. Не было ни одного разговора, во время которого мы бы не поругались. Она орала на меня со всем своим итальянским темпераментом, требуя, чтобы я немедленно вернулся домой. Я на языке моего отца кричал, что не намерен получать от нее приказы. Потом мы успокаивались, и на нас накатывало волнение от простой мысли об этом нежданном восстановлении отношений, на которое мы не надеялись. Она рассказывала мне о своей старческой жизни, о меняющейся Венеции, о туристах, против которых надо бороться. “Они нас потопят”. “Нам нужен такой человек, как ты, племянник!” А я в ответ восклицал с упреком: “Мария!”

“Va bene, Lino”[32], – ворчливо соглашалась она. Затем расспрашивала, как у меня дела, сгорая от нетерпения узнать, чего нам с адвокатом удается добиться.

Двигаясь навстречу отцовской семье, я не забывал о матери. Я не обижался на нее за скрытность и был неспособен считать ее обманщицей или предательницей. Она приняла это решение под влиянием своего безумного увлечения и уверенности в том, что делает все ради моего блага. Точно так же я не злился на тетю Паолину: она всего лишь подчинялась сестре, которую любила настолько, что готова была ради нее предать кого угодно, вплоть до себя самой, своего сына и меня. И что еще важнее, мать никогда не лишала меня Джорджо, он всегда был частью моей жизни. Я потерял его по собственной и только по собственной вине.

И тогда я решил вернуть жизнь душе Элены, снова открыв двери дома. Я теперь не оставлял учеников ужинать в конюшне. Они отвечали за кухню, и каждый вечер накрывался большой стол, за которым царило оживление, как это бывало тогда, когда мать принимала здесь своих друзей художников. И я ощущал ее присутствие рядом с нами. Тогда меня посещала мысль, что она меня прощает. Я воссоздавал атмосферу, в которой рос. Дом матери должен был быть живым, и я делал его таким, по крайней мере изредка… Стоит признать, что мне было в радость ломать спираль одиночества, внутри которой я слишком долго существовал.

Этим вечером я пригласил не подмастерьев, а Жереми и Эмили. Они явились и были такими, как