Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

всегда, – робевшими и веселыми. Мне пришлось поспорить с Эмили, которая вознамерилась самостоятельно заняться приготовлением ужина, увидев, что я поранил руку.

– Речи быть не может! На этот раз я вас пригласил и собираюсь угостить, так что не допущу, чтобы ты этим занималась, – сказал я ей. – Иди садись! Ты должна отдохнуть. Подумай о своем ребенке.

Эмили принялась ворчать. Она не выносила, когда за несколько недель до родов ее заставляли почувствовать себя слабой. Я был безумно рад за них, но и беспокоился. Как после появления ребенка они будут справляться с огромным объемом работ, которые им осталось выполнить? Жереми потихоньку, чтобы она не услышала, поблагодарил меня. Ему все время приходилось останавливать ее, не давая слишком много работать в замке.

– Ладно, тебя я послушаюсь.

Ребята сели за стойку и смотрели, как я готовлю. Они были растроганы и перестали робеть. Они присматривали за мной, как родители. Я понимал, что в последние месяцы пугал их. Я пригласил их не просто так, это был способ поблагодарить их за поддержку. С точки зрения символики все складывалось прекрасно: тем же самым утром я слушал по радио Ребекку и почтальон доставил мне “Любовь – это искусство”, а они наконец-то получили несколько грантов на продолжение работ по восстановлению замка.

За столом они обменивались странными взглядами, не решаясь заговорить со мной. Я предпочел не обращать на это внимания и обсуждал работу, которую делаю для них. Объяснял им, как продвигается реставрация.

– Завтра или послезавтра я заеду за последними оставшимися у вас предметами. Еще несколько недель, и все будет готово.

– Почему ты так торопишься, Лино? – спросил Жереми.

– Не хочется тянуть.

– Но это же не срочно! Мы пока не собираемся участвовать в Днях европейского наследия, – иронично заметил он.

– Знаю, но это важно для меня.

– Ты что-то скрываешь от нас, – вмешалась Эмили. – У тебя какие-то проблемы?

– Нет, никаких… просто ощущение быстро бегущего времени.

Они поверили мне лишь наполовину.

– А это не связано с…

Жереми остановил ее, подтолкнув локтем, а она испепелила его взглядом.

– Я же должна когда-то ему сказать! – выкрикнула она.

Мне было смешно наблюдать за их перепалкой, но я положил ей конец.

– Что мне сказать?

Она просияла победной улыбкой. Он закатил глаза, огорчившись и смирившись с поражением.

– Этим утром я слышала по радио…

Я сдержал смех. Вот, оказывается, вокруг чего они вертелись с самого своего прихода.

– Ребекку, – закончил я начатую ею фразу. – Я тоже слушал ее.

– А…

Я встал и направился к книжному шкафу. Достал из него свой подарок и протянул им.

– Ее роман доставили мне сегодня утром.

Они осторожно взяли его.

– Можно? – спросила Эмили.

В ответ я кивнул. Она начала листать книжку, быстро перевернув страницу с написанным от руки посвящением и делая вид, что не заметила его. А вот на следующих страницах задержалась.

– Это ты – маэстро загадок…

– Неважно.

– Мы ее когда-нибудь увидим?

Я должен был произнести вслух то, что думал про себя, даже вопреки своей боли, которая отнюдь не была молчаливой. Как же мучительно потерять ее, мой Бог.

– Вряд ли…

– Почему? Мы ее не знаем, но вам вроде было хорошо вместе.

Конец дня и вечер у них в гостях с Ребеккой останется на всю жизнь самым моим драгоценным воспоминанием. Я хотел и мог в это верить.

– Не спорю, но между давними друзьями…

– Хватит выдумок про давних друзей, – оборвала меня Эмили.

Я искренне рассмеялся.

– Ладно, ладно, мы не давние друзья… но это ничего не меняет… По причинам, известным только нам двоим, наша история с Ребеккой закончилась в тот самый момент, когда началась. Мы всегда это знали. Так уж получилось… И мы это приняли.

– У тебя действительно все в порядке?

– Я обдумываю разные проекты, не волнуйтесь за меня.

Глава двадцать восьмая

Ребекка

Прошло два месяца с тех пор, как “Любовь – это искусство” появилась в продаже. Я не ожидала, что книжку так отлично примут. Я отвечала на приглашения медиа и раздавала автографы в магазинах. Я не вернулась к безумной погоне за успехом, но с удовольствием участвовала в каждом мероприятии, куда меня звали, а таких мероприятий было много. Как бы то ни было, я теперь знала, как существую и чего хочу. Я разделяла радость или даже ликование издательства. Чутье Бетти, настоявшей на том, что нельзя терять время, было вознаграждено. Мой роман нашел свое место. Я то и дело слышала фразу: “Я же говорил(а), что читатели тебя не забыли!” Шампанское лилось рекой. Впервые за время моей писательской карьеры Эстебан отправился вместе со мной в издательство, чтобы отметить наше возвращение друг к другу и выпить за счастье, которое нас навестило. С Бетти он был знаком с самого начала, но остальных не знал. Он пришел и был таким, каким я его всегда знала: солнечным, обаятельным, неотразимо красивым, милым и внимательным к каждому. Он был рядом со мной, и это сбивало с толку и одновременно ободряло. Стоило ему почувствовать, что мое дыхание ускоряется под давлением ситуации, и он успокаивал меня взглядом.

Я была счастлива от такого приема читателей, наслаждалась нежданной и непредвиденной радостью своего возвращения. Однако каждое мгновение рекламных мероприятий несло на себе печать мучений. Разделение реальности и вымысла превращалось в утомительную умственную гимнастику. Только Лино смог бы прочесть между строк и узнать свою историю, но всякий раз, когда меня просили почитать вслух, прокомментировать, объяснить какой-то фрагмент, я возвращалась к реальности.

Временами мне казалось, что я разыгрываю спектакль. Вот только не в той тональности, как раньше, потому что теперь я знала, кто я такая. Когда разрыв становился совсем серьезным, я цеплялась за воспоминания о Лино. Представляла себе, что надела маску и она позволяет мне вернуть свою ранимость и заодно скрыть ее от окружающих. Никто не догадывался, что я чувствую, о чем, о ком постоянно думаю.

Ситуация осложнялась, когда Оскар засыпал меня вопросами о Лино. Сын всегда умудрялся заговорить о нем за семейным ужином. Из книги он в основном запомнил рассказанное об истории искусств, Венеции, масках, о культуре, с которой, по его мнению, он был недостаточно хорошо знаком. Ведь его отец испанец, так что, вполне естественно, в иберийском искусстве он разбирался лучше, чем в итальянском.

Этим вечером он в очередной раз перешел черту:

– Как ты думаешь, мама, если я возьмусь за изучение венецианского искусства, тот чувак, который помогал тебе написать роман, сможет мне что-то подсказать?

Его