Проклятие любви - Элизабет Штольц

— Эм, нет… — признает Максин с легким пожиманием плеч. — Но я не хожу и не потрошу людей, чтобы проверить цвет их крови. — Ее выражение становится сожалеющим, будто она только что поняла, что упускает возможность.

Белла делает еще один глоток из бутылки, на этот раз более обдуманный.

— Неважно, кто такая Шэдоу, — наконец говорит она. — По крайней мере, если судить по истории. Важно то, что она все еще может изменить пророчество, гарантируя, что оно никогда не сбудется, тем самым уничтожив значение Вороны. О, не смотрите на меня так. Вы знаете, как я люблю читать исторические архивы, — добавляет она, поджимая губы к Максин.

— Смотреть на тебя как? — притворно обижается Максин.

— Как на сочного червяка, которого ты хочешь скормить своим курам.

— Знаешь… теперь, когда ты упомянула…

— Подожди, можешь повторить все это? — выпаливаю я, не в силах сдержать нервную дрожь.

— Повторить что? Ту часть, где Белла сказала, что похожа на жука? — спрашивает Максин. — Я определенно вижу сходство.

Белла бросает на нее злой взгляд.

— Нет… до этого, — говорю я.

— Ту часть, где я сказала, что пророчества имеют свойство меняться и изменяться с ветром? — переспрашивает Белла. — Полностью поддаваясь свободной воле людей? Или в твоем случае, женщины, — добавляет она ободряюще. — Тебе не стоит придавать этому пророчеству больше веса, чем песчинке.

— Я не понимаю, — качаю я головой.

— Да, прости. Я не всегда умею хорошо объяснять, — вздыхает Белла. — Я пытаюсь сказать, что теоретически ты могла бы предотвратить гнев Судного дня, сделав что-то совершенно неожиданное.

Максин полезно вмешивается:

— Например, выпить сопли тролля из котла.

— Это не то, что я имела в виду, — давится Белла.

Максин хихикает.

Мои глаза расширяются.

— Гнев Судного дня? Что ты имеешь в виду, «гнев Судного дня»?

Белла устало смотрит на меня.

— Ты не слышала вторую часть пророчества?

Я качаю головой, смутно вспоминая, как Трисда упоминала что-то о Судном дне в своей хижине.

Максин подается вперед, будто это тоже новость для нее.

Белла закусывает внутреннюю щеку.

— Ну, первая часть пророчества звучит так: «Ворона прибудет на волках, неся серебряную кровь врайтов. Во сне она откроет Мать Хаоса, начиная войну между богами, демонами и драконами». — Она грызет ноготь и добавляет: — А вторая часть звучит так: «Сердце матери, согретое в огне, душа отца, обреченная на костер. Дарованный ключ, два трона и гнев возлюбленного. Чтобы привести к концу богов или к концу света».

Я перестаю дышать.

Что она только что сказала?

— О боже, — икает Максин. — Это звучит серьезно.

Белла продолжает грызть ноготь.

— Но я могу контролировать исход пророчества, да? — говорю я с осознанием, поднимаясь на ноги, только чтобы рухнуть обратно, когда приступ боли разрывает мою ногу и вгрызается в нее.

— Тебе нужно отдыхать! — упрекает меня Белла. Она внимательно осматривает мою ногу, затем ждет, пока я снова устроюсь поудобнее, и добавляет: — И, эм… да. По сути, когда Провидица раскрывает пророчество, она делает предсказание. Но свобода воли всегда будет преобладать над ним. Теоретически ты могла бы выбрать не открывать Мать Хаоса, и тогда остальная часть пророчества, например, часть о конце света… распадется.

— Концовка пророчества, — говорю я, пытаясь вспомнить, как именно оно звучало, — там было два варианта, да? Я либо приведу к концу света, либо к концу богов?

Глаза Беллы загораются интенсивностью, когда она тоже обдумывает это.

— Вероятно, не стоит проверять ни один из вариантов, — наконец говорит она. — Учитывая риск.

— Итак, насчет этих соплей тролля, — вмешивается Максин, и ее улыбка медленно расплывается по лицу. — Я предлагаю, чтобы Шей пошла за ними, учитывая, что у нее теперь есть крылья. — Она переводит взгляд на меня и игриво поднимает брови. — Это значит, ты можешь летать по всей стране? Ну, знаешь, когда заживет нога? — Она смотрит на меня так, будто я должна распушить перья или что-то в этом роде.

— Конечно, она не умеет летать, — говорит Белла, качая головой и пристально глядя на меня. — К тому же, все знают, что тролли вымерли много веков назад.

Когда их взгляды тяжело ложатся на мое сердце, я задираю рукав и обнажаю свою метку — черную ворону с желтыми глазами.

— Красиво, — шепчет Белла.

— Забудь о соплях тролля, — воркует Максин в неверии. — Не могу поверить, что все это время ты скрывала свою истинную личность.

Подожди. Моя истинная личность. Вот именно. Ты должна заглянуть глубже в себя, мимо всех слоев боли и страданий. Вспомни, кто ты. Я — Ворона. Это должна быть моя самая глубокая, самая темная тайна. Как я не видела этого раньше?

Мы проводим три часа в поисках выхода, большую часть которых Максин и Белла обыскивают убежище сверху донизу, пока я наблюдаю. По их словам, я на строгом постельном режиме и не должна вставать. Не от недостатка попыток. Каждый раз, когда я поднимаюсь, они усаживают меня обратно. Хотя я заверила их бесчисленное количество раз, что боль начинает утихать, особенно теперь, когда она закреплена повязкой.

Только на четвертой попытке встать, когда Максин спешит ко мне, причитая, чтобы я села, и протягивая печенье в качестве поощрения, из коридора доносится грохот.

— Что это было? — спрашиваю я.

Белла и Максин переглядываются.

Однако, прежде чем они успевают выяснить источник звука, она появляется в дверном проеме. Богиня Любви — видение в белом, облаченная в платье из стеклянных перьев, которые дополняют набор кристаллизованных, нечеловеческих глаз. И она смотрит на нас так, будто хочет перерезать нам глотки. На ее голове корона из черных роз с колючими шипами, достаточно острыми, чтобы содрать плоть с наших костей. В одной руке она держит отрубленную голову стража, чья жертва, должно быть, позволила ей открыть дверь. В другой руке она сжимает спутанный узел розово-светлых волос Лили. Она толкает бедную девушку вперед. Лили врезается в книжный шкаф, опрокидывая его и разбрасывая книги вокруг себя.

— Лили! — кричат Максин и Белла, бросаясь ей на помощь. Я пытаюсь встать, но взгляд королевы пригвождает меня к месту. Ее глаза холодны, как камень, сидящий у меня в груди, когда она с глухим стуком кладет окровавленную голову на журнальный столик передо мной, рядом с подносом из античной латуни и засахаренных апельсинов, и бутылкой ликера, который мы потягивали.

— Я слышала, мой питомец нашла Ворону, — говорит она, и ее пронзительный взгляд посылает дрожь по моему позвоночнику. Я с трудом поднимаюсь на ноги, тишина