Графиня Справедливая - Галина Дмитриевна Гончарова

Мария кивнула.

Хотела бы. Да только вот мечта эта — неосуществимая. Кто ж ей даст-то?

Варя потерла лицо руками.

— Иди-ка ты, Мария сейчас домой. И дочери скажи, чтобы горевала погромче. Поняла? Мы сейчас с мужчинами поговорим, да и решим, как вас лучше забрать. Управляющий вас добром отпустит?

Мария качнула головой.

— Нет. Я кружево сама плету, и дочь научила, только я-то уж слепнуть начала, а она из первых кружевниц… не отпустят нас добром-то.

— И не надо, — отмахнулась Варя. — Придумаем чего. Но пока — горюйте.

Мария закивала.

Барыня была странной, но не злой. И говорила рассудительно. И… а вдруг она поможет?

Терять-то уже и нечего!

* * *

Когда женщина скрылась в темноте, Варя поглядела на Митчелла.

— Не зря мы сюда ехали.

— Не зря. Ты что делать-то хочешь?

Варя со злостью пнула комок грязи.

— Что хочу… правду сказать?

— Давай, леди.

— Запалила б я эту Рузаевку с восьми концов! А Струйского гвоздями к двери приколотила! С-собака! Людей он убивает для вдохновения, поэт поганый! Ладно… можно на могиле ему стихи прочитать! Чтобы горело жарче! Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Митчелл ухмыльнулся.

— Так кто ж мешает-то, леди?

Варя вытаращилась на него.

— Погоди. А дети? Жена? Дворня? Их ты тоже приговорить предлагаешь? Даже если кто и знал, так ведь люди-то подневольные, не они, так их?

Митчелл оскалился.

— А ежели по уму сделать, леди… не откажешься?

Варя посмотрела ему прямо в глаза.

— Не откажусь. Что придумал? Ну?

Митчелл ухмыльнулся — и зашептал на ухо леди свой план.

Варя подумала немного, минуты три, да и одобрила.

* * *

Когда в усадьбе, среди ночи, раздаются дикие крики: «КАРАУЛ!!! ПОЖАР!!! ГОРИМ!!!», на улицу вылетают все.

Барин ты, холоп, да хоть бы и петух в курятнике! Сгореть не хочется никому.

Николай Еремеевич не стал исключением.

И вылетел, и побежал вперед: имение-то родное! Тушить надо!

А кому?

Это ж холопы тупые! Они ж ради барского добра палец о палец не ударят, ежели их кнутом не подгонять! Струйский точно знает! Умеет и практикует!

Так он и выбежал на лестницу, и собирался вниз сбежать, когда что-то прошуршало рядом, сдавило горло, заставило задохнуться…

На ступеньки он не обрушился. Митчелл придержал, вежливо, он же и в темный уголок оттащил.

Да, план был его. А вот поджигал не он, Тимофей с Григорием постарались, выбрали сарай, который стоял более-менее на отшибе, да и подпалили его. Хорошо полыхнул, ярко, весело…

Орали уже все втроем, и Варя тоже.

Даже в двадцать первом веке слово «Пожар» остается спусковым крючком для немедленного бегства. И люди мчатся на улицу, не оглядываясь ни на что. А уж здесь-то!

Ломанулись все, и жена, и дворня, и дети… и про барина чуточку подзабыли. А кому он нужен-то?

Детей спасать — понятно. А здорового мужика, который сам кого хочешь спасет?

Тем более, любит барин чуть не до утра за стишками своими засиживаться, он же поэт!

А Митчелл, который заранее проник в дом через окно, просто подождал его у лестницы. И утащил, придушив удавкой.

Не до смерти, нет.

Это еще было впереди.

* * *

Очнулся Николай Струйский от холода.

Да-да, ему просто было так холодно, как никогда в жизни.

Объяснимо — оказаться зимой, на морозе, в домашней одежде! Даже без халата!

И домашние туфли где-то потерялись, а босыми ногами на снегу неуютно. И дерево, к которому его привязали, какое-то жесткое, неудобное…

Он — привязан⁈

Да что тут происходит⁈

Струйский и рад бы спросить, да вот беда — кляпа враги тоже не пожалели, рот барину заткнули его же носками. Но внимание он привлек

— Мммммууууууммммм! Ммммммммммууууууууу!

А что поделать?

Почему-то с кляпом вежливый разговор не получается.

— Очнулся, — голос за его спиной был полон ненависти.

Струйский даже удивился.

Его? Ненавидят?

А за что⁈

— Отлично, — женский голос был низким и теплым. И удивительно не вязался с происходящим. Таким голосом надо бы арии петь, или хотя бы колыбельные детям. — Николай Еремеевич, доброй ночи. Нет, мы с вами не знакомы.

Женщина вышла из-за его плеча, и встала точно напротив.

Струйский впился в нее глазами.

Не первой молодости, безусловно, но красивая. Темные волосы, заплетенные в длинную косу, челка, падающая на глаза, чуточку длинноватый нос, яркие губы. Лицо женщины незаурядной и привыкшей к повиновению.

И одета она странно.

А вот осанка, походка…

Это не крестьянка. Но кто⁈

Кто это вообще такая⁉ Что тут происходит⁈

— Полагаю, вам интересно, зачем вы здесь?

Очень интересно.

— Рот мы вам освобождать не будем, Николай Еремеевич. Мой человек побеседовал с вашим батюшкой, так что ваше мнение мне не требуется. — Имелся в виду не покойный Еремей Струйский, а просто — поп в ближайшем приходе. Николай Еремеевич же не зверь какой! Тела замученных им крепостных он честь честью отдавал для отпевания и похорон! — Вы решили ради своих бездарных стишков замучить человека, который мне… нужен.

БЕЗДАРНЫХ СТИШКОВ⁉ АХ ТЫ!!!

Возмущенное мычание было такой силы, что сосна, к которой был привязан непризнанный поэт, сбросила с веток изрядную толику снега.

Да как ты вообще смеешь⁈

Ты…

Варя, а это была именно она, усмехнулась.

— За последние несколько лет вы убили больше сотни людей. Я считаю убийства доказанными, и за ваши злодеяния приговариваю вас к смерти.

— МУУУУУУМММММММ⁈

Его?

К смерти?

Да за что⁉ За каких-то крепостных⁈ Что за бред тут творится!!!

— Прошу вас, уважаемые обвинители.

Из-за спины Струйского вышли четверо мужчин.

Тимофей, Франсуа, Митчелл, Дмитрий, которого и собирался запытать Николай Еремеевич. Не на себе ж Митчелл тащил упитанного барина. Митя помог с большой радостью!

— Играться не будем. Сторону обвинения я выслушала, вас Николай Еремеевич, лучше всего обвиняет содержимое вашего подвала, вы объявляетесь виновным и приговариваетесь к смертной казни. Тем же способом, которым вы убивали своих жертв.

Струйский взвыл еще громче.

Варя пожала плечами.

— Действуйте, друзья.

Тимофей и Франсуа переглянулись. Митчелл махнул им рукой.

— Берите леди, и двигайтесь отсюда. Ни к чему ей сейчас на это смотреть.

— Меня не стошнит, — Варя и уйти хотела, и… она этого человека приговорила. Она не должна наблюдать за казнью?

— Леди я его сейчас