Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

Она медленно покачала головой, прогоняя подступающие слёзы.

— И что теперь?

Он посмотрел на нее так, будто хотел запомнить каждую черту её лица на случай, если больше не увидит.

— Теперь я перестану делать вид, что всё под контролем.

Владлена не успела ответить.

Из коридора снова донесся быстрый, торопливый стук — короткий, резкий, требовательный. Не тот, что бывает в доме ночью без причины. Такой стук означал только одно: новая беда уже на пороге.

— Ты хотела правды? Вот она. Добро пожаловать в мой ад.

Маттео ушёл к себе в комнату, не оборачиваясь. Дверь за ним закрылась негромко, почти буднично, но этот короткий звук прошёлся по дому тяжелее выстрела.

Охрана не стала ждать приказа. Люди один за другим вышли на улицу, растворяясь в сумерках, занимая позиции у ворот, вдоль стены, у чёрного хода и возле машин. Никто не задавал вопросов. В этом доме слишком давно научились понимать молчание лучше любых распоряжений. Если Маттео уходил в себя, если Рик исчезал без слова, если Владлена оставалась посреди холла с неподвижным лицом — значит, всё уже решено.

Рик задержался лишь на секунду у лестницы. Посмотрел на Владлену, будто хотел что-то сказать, но так и не нашёл слов. Или не позволил себе их произнести. В его взгляде было то редкое, почти человеческое сочувствие, которое он обычно прятал глубоко под бронёй холодной выдержки.

Потом он тоже ушёл.

И Владлена осталась одна.

Дом вокруг неё замер. Где-то далеко, за толстыми стенами, коротко переговаривались люди охраны. Снаружи глухо хлопнула автомобильная дверь. В гостиной продолжали гореть лампы, бросая на мраморный пол тёплые пятна света, но от этого становилось только холоднее.

Она стояла, не двигаясь, и слушала собственное дыхание.

И только теперь до неё дошло окончательно.

Время настало.

Не завтра. Не после ещё одного разговора. Не после обещания, что всё можно исправить. Не после того, как Маттео снова посмотрит на неё тем взглядом, от которого рушились все её решения.

Сейчас.

Им пора прощаться.

Владлена медленно подняла глаза на лестницу. Каждая ступень казалась ей знакомой до боли: сколько раз она поднималась по ней злой, смеющейся, испуганной, влюблённой, уверенной, что впереди у них ещё слишком много времени. Тогда она не знала, как жестоко ошибается человек, когда думает, что время принадлежит ему.

Она сжала пальцы, заставляя себя сделать первый шаг.

Платье едва слышно скользнуло по её ногам. Каблуки приглушённо ударяли по дереву. С каждым шагом сердце билось всё тяжелее — не быстрее, а именно тяжелее, будто внутри неё кто-то медленно, с безжалостной точностью, опускал железный молот.

Она не постучала.

Просто толкнула дверь и вошла.

Комната Маттео была погружена в полумрак. Настольная лампа горела на краю массивного стола, освещая разбросанные бумаги, раскрытую коробку с патронами, бокал с нетронутым виски и пепельницу, в которой уже догорала не первая сигарета.

Маттео стоял, облокотившись о стол. В одной руке он держал сигарету, другой опирался о столешницу так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он не поднял головы сразу. Дым медленно поднимался к потолку тонкой серой лентой, и Владлене на мгновение показалось, что вся их жизнь сейчас такая же — хрупкая, исчезающая, уже почти неуловимая.

— Я сказал, чтобы меня не трогали, — произнёс он хрипло.

Но потом увидел её.

И замолчал.

Владлена закрыла за собой дверь. Негромкий щелчок замка прозвучал слишком отчётливо.

Маттео выпрямился, но не сделал ни шага навстречу. Лицо его было жёстким, уставшим, будто за последние часы он прожил несколько лет. На виске билась жилка. Взгляд оставался холодным только снаружи — Владлена слишком хорошо знала его, чтобы не заметить, как в глубине этих тёмных глаз прячется боль.

— Зачем ты пришла? — спросил он.

Она не ответила.

Потому что если бы заговорила, то не смогла бы остановиться. Сказала бы всё: что боится, что ненавидит его за эту решимость, что любит его сильнее, чем позволяет гордость, что не хочет быть сильной, не хочет понимать, не хочет отпускать. Сказала бы, что готова простить ему всё, кроме одного — того, что он уже попрощался с ней в своей голове.

Но слова были лишними.

Владлена медленно подошла к нему.

Маттео следил за каждым её движением. Сигарета тлела между его пальцами, но он будто забыл о ней. Когда она остановилась совсем близко, он резко выдохнул, словно хотел что-то сказать, предупредить, оттолкнуть, спасти их обоих от неизбежного.

— Владлена…

Она подняла руку и коснулась его лица.

Всего на секунду.

Её пальцы легли на его щёку, провели по линии скулы, по едва заметной тени щетины. Маттео закрыл глаза. Это движение, такое слабое и такое беззащитное, сломало в ней последнее сопротивление.

Она потянулась к нему и поцеловала.

Молча.

Не сказав ни слова.

Это не был нежный поцелуй. В нём не было осторожности, не было просьбы, не было надежды. Он был резким, отчаянным, обжигающим — как попытка удержать того, кто уже стоит на краю. Владлена целовала его так, будто могла этим поцелуем стереть всё, что случилось до этой ночи, и отменить всё, что должно было случиться после.

Маттео сначала не ответил.

На мгновение он застыл, будто сам запретил себе двигаться. Его руки остались по сторонам, напряжённые, сжатые. Сигарета выпала в пепельницу, рассыпав искры.

А потом он сломался.

Одним движением притянул её к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Его ладонь легла ей на затылок, вторая — на талию, удерживая, прижимая, не позволяя отступить ни на миллиметр. Он отвечал на поцелуй с такой яростью, словно ненавидел и её, и себя, и весь мир за то, что им оставили только это — несколько украденных минут перед концом.

Владлена вцепилась пальцами в его рубашку. Под ладонями чувствовалось его сердце — глухие, неровные удары. Живой. Настоящий. Её.

Но уже не её.

Эта мысль пронзила её неожиданно остро.

Она отстранилась первой, совсем немного, только чтобы вдохнуть. Их лица оставались близко. Маттео держал её так, будто если отпустит, она исчезнет.

— Не надо, — тихо сказал он.

Она посмотрела ему в глаза.

— Что не надо?

— Делать вид, что это не прощание.

Владлена усмехнулась, но улыбка вышла ломкой.

— А ты хотел, чтобы я ушла красиво? Молча? С гордо поднятой головой?

Он ничего не ответил.

Она провела пальцами