Тень Сицилийского ястреба - Полина Каминская

И от этого становилось страшнее.

Потому что если Маттео молчал, если не говорил прямо, значит, он уже принял внутреннее решение. И это решение было хуже любой ссоры. Хуже крика. Хуже расставания.

Это была попытка отпустить её так, чтобы она не увидела, как ему больно.

За дверью послышались шаги.

Владлена замерла.

Сердце ударилось о рёбра, когда она узнала его походку.

Один короткий стук.

— Влад, открой.

Она не ответила.

Ещё одна пауза.

Потом его голос, глухой и усталый:

— Я знаю, что ты слышала.

Вот теперь она закрыла глаза. Значит, прятаться бесполезно. Значит, он всё понял.

— Уходи, — сказала она, но голос сорвался на последнем слове.

— Не могу.

— Можешь, Маттео. Ты всегда умел уходить так, чтобы никто не успел тебя остановить.

Тишина за дверью стала тяжелее.

— Я пытаюсь сделать именно это, — наконец сказал он.

Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина.

Владлена резко поднялась, чуть не потеряв равновесие.

— Тогда зачем ты пришёл? Зачем стоишь там? Чтобы добить меня окончательно?

— Чтобы ты поняла, — ответил он.

— Что именно? Что я мешаю тебе? Что из-за меня ты выглядишь слабым? Что я — ошибка?

Он открыл дверь без лишнего движения.

Маттео стоял на пороге с тёмным следом на костяшках пальцев и с тем выражением лица, которое бывает у человека, пережившего слишком многое, чтобы продолжать лгать. Он выглядел как человек, который уже проиграл что-то очень важное и теперь пытается спасти хотя бы остатки.

— Ты не ошибка, — сказал он тихо. — Но ты уязвимость. И они уже это поняли.

Владлена смотрела на него, не моргая.

— Значит, всё это правда.

Он не ответил сразу, и этого хватило.

Она усмехнулась — коротко, с болью.

— Ты собирался меня отправить.

— Да.

— Чтобы защитить?

— Да.

— И даже не собирался сказать мне прямо?

Маттео провёл рукой по лицу.

— Если бы сказал, ты бы осталась назло.

— Может быть.

— Именно.

Он сделал шаг вперёд, но остановился, не решаясь подойти ближе.

— Влад, я слишком далеко зашёл. Я позволил себе то, что не имел права позволять. И чем дольше ты рядом, тем больше людей начинают смотреть на тебя как на слабое место. Не потому, что ты слаба. А потому что рядом со мной слабым может стать кто угодно.

Она отвернулась.

Слёзы подступили резко, но она не хотела, чтобы он их видел.

— Тогда это конец?

Маттео молчал всего секунду, но ей показалось — целую вечность.

— Для нас — если другого выхода нет.

— А для тебя?

Он посмотрел на неё так, как смотрят на единственное, что ещё держит тебя на краю.

— Для меня он уже давно начался.

Он хотел сказать что-то еще, но в коридоре вдруг раздался быстрый, торопливый стук. Не тот, каким обычно стучат, прежде чем войти к другу. Не случайный и не вежливый. Слишком нервный. Слишком настойчивый. Так стучат только тогда, когда новость уже жжет ладонь, а промедление может стоить слишком дорого.

Маттео поднял голову мгновенно.

Всё в нем переменилось так резко, что Владлена это почувствовала почти физически. Исчезла усталость, исчезли остатки той внутренней растерянности, которую он еще минуту назад не пытался скрыть. Вместо этого в нем будто что-то щелкнуло, холодно и жестко, как затвор оружия. Плечи распрямились. Взгляд стал тяжелым, собранным, опасным.

Дверь распахнулась без разрешения.

На пороге стоял один из его людей — бледный, запыхавшийся, с телефоном в руке. Он явно прибежал бегом и сейчас едва держался на ногах не от усталости, а от напряжения.

— Маттео, там… — он осекся, заметив Владлену, и в этом коротком замешательстве уже было слишком много лишнего. — На въезде чужие машины. Не наши.

В комнате повисла тишина. Не обычная тишина, а такая, в которой любой звук кажется предвестником удара.

Маттео шагнул вперед так резко, что Владлена невольно отступила.

— Сколько?

— Пока три. Но они не прячутся. И у ворот уже спрашивают тебя по имени.

Маттео медленно повернул голову к Владлене. Теперь в его взгляде не было ни мягкости, ни спора, ни попытки объяснить. Только холодная, выверенная ярость — та самая, из-за которой люди предпочитали смотреть в пол, а не ему в лицо.

— Оставайся здесь, — приказал он.

— Нет.

— Владлена.

— Я не собираюсь сидеть в комнате и ждать, пока ты снова все решишь без меня.

Он сделал еще один шаг, и расстояние между ними исчезло почти полностью.

— Это не обсуждается.

Она вдруг поняла: он боится. По-настоящему. Не за себя — за неё. И именно поэтому ей стало не так страшно, как должно было быть. Страх не исчез, нет. Но уступил место упрямству, почти злости.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала она твердо.

Маттео смотрел на неё несколько долгих секунд, будто пытался решить, что опаснее: оставить её одну или взять с собой в самую гущу происходящего. Потом сжал челюсть, резко отвел взгляд и бросил через плечо:

— Если хоть на шаг отстанешь, я лично закину тебя обратно в комнату.

Это прозвучало жестко, почти грубо. Но в этом предупреждении было больше заботы, чем в любых красивых словах.

Он уже развернулся к двери, когда Владлена тихо сказала:

— Ты не вычеркнешь себя из моей жизни так просто, Маттео.

Он на мгновение застыл, не оборачиваясь.

— Посмотрим, — ответил он.

И впервые за весь вечер в его голосе не было полной уверенности.

Маттео двигался по коридору быстро, почти стремительно, и Владлена едва успевала за ним. Шаги глухо отдавались под высокими сводами особняка, где прежде стояла сонная, вязкая тишина, а теперь каждый метр воздуха будто звенел натянутой струной.

Охрана, попадавшаяся на пути, расступалась молча. Несколько человек бросили на Владлену короткие взгляды — не любопытные даже, а напряженно-оценочные, как будто ее присутствие уже стало частью той самой проблемы, которую никто не хотел называть вслух.

У лестницы их перехватил Рик.

Его обычно спокойное лицо сейчас было жестким, вырезанным почти из камня. Он коротко кивнул Владлене — не как приветствие, а как знак того, что времени на лишние слова больше нет — и тут же обратился к Маттео.

— Они не стали ждать приглашения. Встали у фонтана. Трое снаружи, двое в машинах. Говорят, что привезли послание лично тебе.

Маттео даже не замедлил шага.