Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

а постараться собрать то, что уже успело сломаться. Ксила была не в капсуле. Ее уже перевели в обычный медицинский отсек, если это слово вообще можно было употребить к комнате, где каждая стена умела сканировать, следить, поддерживать и, при необходимости, вытаскивать с того света. Она полулежала на высокой койке, бледная чуть ли не до прозрачности, с темными кругами под глазами, но уже в сознании, и, когда я подошла ближе, в ее лице появилась то самое выражение, которое мне уже было знакомо: врачебная собранность, женская нежность и злость на весь мир за то, что он вообще допустил эту ситуацию.

— Подойди, — сказала она тихо. — И закрой дверь плотнее. Я не хочу, чтобы сюда кто-то влетел с очередной заботой о твоем очень хрупком состоянии. Но это не так. Ты не такая.

Я выполнила ее просьбу, подошла ближе и села на стул у ее койки. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, и мне вдруг стало очень трудно начать, потому что одно дело - думать о разговоре с ней, а другое видеть Ксилу вот такой: спасенной, но все еще очень слабой. Она заметила это сразу, конечно.

— Не смотри на меня так, — произнесла она чуть хрипло. — Я не умираю. Сегодня уже - точно нет. А вот ты, судя по лицу, пришла не просто проведать меня.

— Не просто, — призналась я. — Я хочу, чтобы ты показала мне, как я выглядела тогда, когда меня только спасли. Что именно со мной сделали. И что ты смогла убрать. Без красивых смягчений. Без «тебе пока не стоит это знать». Без заботливых мужчин.

Ксила некоторое время помолчала, изучая мое лицо так внимательно, будто пыталась понять, выдержу ли я ее ответ на собственную просьбу. Потом медленно выдыхнула, потянулась к панели рядом с койкой и активировала полупрозрачный экран.

— Я ждала, что ты попросишь об этом, — сказала она. — Не сегодня, так завтра. И, наверное, ты права: лучше увидеть и знать, чем всю жизнь дорисовывать в голове что-то еще хуже. Но если тебе станет слишком тяжело, ты сразу мне скажи! Не геройствуй передо мной. Я медик, а не мужик с раненым самолюбием.

Я кивнула и почувствовала, как похолодели ладони.

На экране сначала появилось мое обычное изображение из недавнего сканирования. Я - только уже здешняя. Рыжие волосы, слишком бледная кожа, уставшее лицо, четкий контур тела, который я уже успела как-то принять как свой, хотя до сих пор временами чувствовала, будто жила внутри чужой оболочки. Потом Ксила провела пальцами по панели, и изображение изменилось.

Первый снимок ударил прямо под дых сильнее, чем я ожидала.

Я узнала себя - не сразу и только по глазам, потому что все остальное казалось одновременно моим и не моим. Кожа - сероватая, почти прозрачная, местами даже различалась чешуя, будто от разных существ. Под ней проступали потемневшие сосуды, будто по телу пустили чужую сетку. Лицо осунулось, черты стали резче, губы - бескровные. На шее, у ключиц, по бокам ребер и ниже живота были видны следы не просто уколов, а какого-то системного вмешательства, будто меня вскрывали - не скальпелем, а чем-то более тонким, умным и от этого куда более страшным. Но самое жуткое было даже не снаружи. Ксила вывела поверх фотографии внутреннюю схему моего организма, и я увидела в своем теле чужой контур: новые, неправильные линии, которых там не должно было быть и которые не походили ни на что человеческое.

Я медленно втянула воздух, потому что на секунду показалось, будто пол ушел из-под ног, хотя я сидела.

— Это - сразу после того, как тебя вытащили, — пояснила Ксила тихо, без жалости, но и без лишней жесткости. — Уже после первичной стабилизации, иначе смотреть там было бы еще тяжелее. Организм был на грани системного отказа. Сердце билось рывками, нервная сеть местами перегружена, почти перегорела, печень и почки не справлялись с тем, что в тебя вливали, а главное - внутри шла перестройка, которую я не могла даже сразу опознать. Не заражение. Не обычная мутация. Не просто реакция на чужой препарат. Они пытались встроить в тебя новый биологический контур.

Я смотрела на экран и с трудом заставляла себя не отводить взгляд:

— Это… все еще во мне?

— Часть — нет, — отвечает медичка и переключила изображение на сравнительную схему. — Вот это я смогла убрать. Токсическое поражение. Вот это - остановить. Здесь разорвала цепочку, иначе ты бы умерла через несколько часов. А вот это… — она увеличила сияющие, тонкие, почти красивые линии у висков, вдоль позвоночника и глубоко в центре груди, - это я трогать не стала. Не потому, что не хотела. Потому что не смогла бы, не убив тебя.

От этих слов мне стало по-настоящему холодно.

— То есть оно все еще во мне, — повторила я уже не с вопросом, а констатацией.

— Да, — согласилась Ксила очень спокойно. — И, что тебе не понравится еще сильнее, оно не выглядит мертвым или лишним. Эти структуры не разрушаются. Они интегрировались внутри тебя, и твой организм воспринимает их как норму.

Я помолчала несколько секунд, потому что внутри все сжималось вокруг одного простого, мерзкого слова.

Интегрировались...

Не остались инородным мусором. Не застряли. Не ждали, пока их вычистят. А встроились в меня. Били приняты моим телом как часть новой нормы.

— Я стала другой? — спросила я наконец.

Ксила долго смотрела на экран, потом - на меня.

— Ты - это все еще ты. Твои личность, память, реакции не сломаны. Но твое тело уже не то, что было до экспериментов. И я не буду тебе врать, Ольга: изменения в нем продолжаются. Медленно. Намного медленнее, чем в первые часы, но продолжаются.

Я закрыла глаза на мгновение, а потом снова заставила себя смотреть. Потому что именно за этим и пришла. Не за утешением. За правдой.

— Покажи все, — попросила я.

Она кивнула и вывела новый слой. Теперь это была не просто картинка, а запись процесса. Мое тело на схеме словно медленно светилось изнутри, и я увидела, как тонкие новые линии срастались с нервной системой, как меняется, как какой-то дополнительный контур буквально вплавлялся в уже существующий. На одном участке запись оброрвалась, а Ксила объяснила:

— Здесь я остановила каскад. Если бы он пошел дальше, у тебя началось бы