Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

— Нет, не все! Если ты и избавился от Метки, то она нет! Она – Сердце нашей Тэрры! Ты думаешь мы позволим тебе, бестолковая ты пикси?! — вилка в руке Файялла гнётся пополам.

— Может сбежим? — тихо шепчет Эсфирь, наклонившись к уху Видара.

— Я вам сейчас так сбегу, что бежать вы будете до людской границы! — ударяет ладонью по столу Себастьян. — Это безответственная, абсолютно абсурдная и бредовая мысль!

Двери обеденной резко распахиваются. На пороге стоит запыхавшийся, перепуганный до смерти слуга. Она оглядывает всех расфокусированным взглядом, пытаясь привести дыхание в норму.

— Прошу прощения, ваши величества! Прошу прощения, ваши благородия! Но там… у ворот… Там… Вам нужно это видеть!

Повторять несколько раз не приходится. Все поднимаются с мест, устремляясь к выходу. Эсфирь хватает Видара за руку, щёлкая пальцами. Равелия делает тоже самое с Паскалям.

— Нет, ну нормально! — возмущается на бегу Себастьян. — А нам кардио занимайся! Справедливость во всей красе!

— Шевелись ты уже! — пыхтит рядом Изекиль.

К тому времени, как Поверенные всё-таки добегают до входных ворот, они понимают, что в общем-то не потеряли времени, потому что те, кто были первыми – просто стояли на своих местах, словно оледенев от малварской вьюги.

Ещё с расстояния нескольких тэррлий, Себастьян улавливает насколько напряжён Видар. Хотя руки и были спрятаны в карманах брюк, а положение тела в целом говорило лишь о самоуверенности – Баш знал: от напряжения сейчас затрещит воздух. Паскаль, стоявший рядом, по всей видимости, держал руки скрещенными на груди.

Подойдя ближе – им открылась ужасающая картина. Перед дверьми замка, в луже крови, впитавшейся в снег, лежало двое связанных, перед которыми на коленях расположились две ведьмы, пытающиеся спасти хоть кого-то.

Изувеченный Всадник Войны и Румпельштильцхен.

К грудине второго гвоздями приколочена табличка с надписью: «Вот, что происходит с предателями. Видар, дорогой, пора возвращаться. P.S. Твои пытки мне нравятся больше, чем выступления братца».

— Румпель мёртв, — Эсфирь преграждает Равелии очередную попытку к исцелению альвийского Старожила.

— А Всадник? — голос Паскаля оказывается хриплым и морозящим кости.

— Дышит, — с напускным спокойствием отвечает Верховная ведьма. И только Видар чувствует, какая тревога скрывается за очередной ложью Верховной. — Равелия, излечи его. Любым путём.

— Да, моя Верховная! — Равелия с готовностью поднимается с колен, аккуратно укладывает ладонь на плечо Войны, а затем щёлкает пальцами.

Эсфирь хочет подняться, как ледяной голос Видара примораживает к месту:

— Я возвращаюсь.

Она хочет возразить, но холодный воздух изморозил голосовые связки. Остаётся лишь смотреть на него немигающим взглядом, пока снег пушистыми хлопьями облепляет волосы, ресницы и плечи. Кто-то зовёт его по имени, спускает лавину возмущений и отрицания, но Эсфирь ничего не может расслышать. Кажется, весь мир резко потерял очертания, даже острые линии бесстрастного лица показались смазанными. Искусственное сердце делает несколько глухих ударов, а затем замирает от страха. Кажется, пальцы начинают дрожать. И эта дрожь – сплошная убогость в сравнении с уверенным сапфировым взглядом, который отпечатывается в каждом потайном лабиринте сознания.

21

Морозный воздух разрывает лёгкие изнутри. Находиться здесь физически больно, невыносимо до жжения под кожей. В первую секунду хотелось убежать, да так далеко, насколько позволит истерзанное дыхание. Бежать. Не оглядываться. Спотыкаться о наледь. Поскальзываться на ступеньках.

Но, на самом деле, сдвинуться нет никакой возможности. Она смотрит на полупрозрачную ледяную глыбу, из которой выбит бюст хмурого старшего брата. Смотрит не моргая, пока слёзы не обжигают роговицу глаза.

Брайтон Киллиан Бэриморт. Король Пятой Тэрры. Любящий муж. Любимый брат. Нот.

В голове, как и в душе, обосновалась пустота. От неё за миллиарды тэррлий веет страхом. Эсфирь корила себя за отсутствие всех чувств, кроме... эгоистичного чувства потери. Оно, словно яд, расползалось по организму, отравляя каждый атом.

Любимый брат.

Рваный выдох слетает с губ. Мех соболиной накидки колол щёку до тех пор, пока не сделался липким и мягким от учащённого дыхания.

Нот. А вместе с ним – его Адель.

Эсфирь сильно жмурится, стараясь выгнать мужской голос из собственной памяти: «Ади… знает, что делать. Мы с ней обязательно встретимся».

Во имя Хаоса, пусть они и вправду будут вместе! Счастливы…

Эсфирь резко раскрывает глаза. Брайтон всегда чересчур чувствовал её, слишком доверял, слишком оберегал, слишком старался отдать комфорт ей. Слишком.

— Ты меня бесишь, — хриплый нервный смех срывается с её губ. — До сих пор, Нот.

Эсфирь укладывает в нишу перед бюстом две чёрные лилии.

Ей хотелось так о многом поговорить с ним, но прокравшаяся в мозг пустота, тут же облюбовала его. Оставалось стоять и молча сверлить взглядом памятник, словно все невысказанные слова доходили до Брайтона. Как раньше.

— Я бы очень хотела наорать на тебя... Но... я бы поступила так же. Клянусь Хаосом, в точности, как ты, — Эффи подкусывает губу, возводя взгляд к небу.

Абсолютно человеческий жест. Глупо ухмыляется. На небе ей доступны только звёзды. Мерцающие, яркие, мёртвые. А вот в недрах земли – целый мир, не факт, что радужный.

— Я так хочу тебя обнять, — нос начинает покалывать от предстоящий слёз, но кожа не чувствует соли. — Очень сильно.

Ведьма садится на корточки, крепко обнимая себя руками. Сухие всхлипы застывают на морозном ветре. Эсфирь стискивает ладонями голову, желая избавиться от накатившей боли.

— Представляешь, кажется, искусственное сердце прижилось лучше, чем кто-либо ожидал… Я чувствую буквально всё… Нот, — она поднимает глаза на брата. – А я ведь теперь королева. Представляешь? Королева Первой Тэрры, её Сердце. Даже звучит бредово. Или страшно. По правде, я ещё не разобралась в этом. Столько происходит, Нот, а я… словно стою беспомощная посреди этой неразберихи и не понимаю, что именно мне делать. Меня разрывают месть, гнев, ярость. Нет ни секунды, чтобы я не думала о том, как отрываю голову Тьме, как разрываю на части Тимора.

Эсфирь погружает пальцы в снег, сжимая его, как тёплый песок. Она сбежала сюда несколько часов назад, когда поняла, что от неё снова ничего не зависит. Второй Отец до сих пор не приходил в себя, чтобы внести хоть немного ясности в происходящее, а Видар… Его невозможно переубедить, переспорить или хитростью склонить к другому решению. Отпустить его ко Тьме означало лишь одно: собственноручно занести клинок над головой. Эсфирь снова крепко держалась за рукоять, боясь