Безумная Ведьма - Элизабет Кэйтр

взглядами: оба поставили на своих правителей около сотни золотых. Себастьян считал, что Видар и Эсфирь будут заниматься только одним – извинениями друг перед другом и нескончаемой руганью, Файялл же настаивал, что их рты, вероятно, будут заняты более полезным. Изекиль, узнав о споре, закатила глаза, но… приняла сторону брата, чем нанесла Себастьяну предательский удар.

Равелия не могла отвести взгляда со светящейся Верховной. Даже воздух рядом с ней наполнился потрескиванием магии, и Рави наслаждалась этим, как могла. В ней проснулась ещё большая сестринская привязанность и щенячья преданность. Наверное, такие чувства могли вспыхнуть абсолютно у любой ведьмы в радиусе внимания Верховной, но Равелия искренне верила: её эмоции связаны с крепкими дружескими узами.

Паскаль злился. Пуще вчерашнего. За ночь он снова прокрутил внутри головы все произошедшие события. К утру – намеревался если не убить сестру, то весьма по-отечески отходить ремнём. Как король – он принял каждый из её поступков, каждому дал убедительное оправдание, но как брат… Злость шла впереди. И Паскаль ничего не мог с этим сделать. В сущности, Эсфирь осталась единственной из рода Бэримортов (не считая его). Разве он мог позволить сестре растрачивать жизненную энергию так бездумно? Эгоизм внутри буквально кричал, срывая глотку: «Не мог».

Прежде чем вступить в разговор, Эсфирь замечает тремор в ладони Видара. Солнечное сплетение болезненно сжимается. Она аккуратно накрывает левой ладонью его, а потом, по выработанной привычке, начинает пытаться успокоить дрожь круговыми движениями. Видар не реагирует на неё, позволяя делать всё, что хочется. Наверное, скажи она ему в этот момент вспороть себе глотку ножом для масла – он бы повиновался.

Присутствующие за столом стараются не обращать внимание на то, какую заботу выказывает Верховная ведьма и, последовав примеру Видара, расслабленно продолжают завтракать, но раз через раз всё равно смотрят на незатейливое действие, которое со стороны кажется чем-то чарующим, пропитанным самой сильной любовью.

— Я должна извиниться, — тихий голос заставляет залу погрузиться в тишину. Напряжения нет, лишь грусть, пробирающая до костей. — Я не имела права оставить всех вас в неизвестности. Я не имела права отбирать пятьдесят лет жизни. И даже тот факт, что сейчас все живы – не служит оправданием моих поступков. Только… У меня не было выхода. И, я надеюсь, что когда-нибудь вы меня простите. Все, — Эсфирь быстро мажет взглядом по Видару.

Ей правда очень хочется верить ему, она действительно не видит яркого обвиняющего взгляда, но чувство вины всё равно разрывает вены изнутри.

Он в свою очередь сжимает правой рукой её пальцы, а затем… (здесь даже Паскаль теряет дар речи) расслабленно подносит кисть к губам, оставляя лёгкий поцелуй. Истинный Король снова не сказал ни слова, но действие… Одним действием выразил общее отношение всех. За всю причинённую боль – он целовал руку.

— Но, конечно, вы смогли оправдать каждый мой поступок. Кроме выжженной памяти. Так вот… Я не могла поступить иначе, когда… — Эффи аккуратно высвобождает руку из хватки Видара. Она поднимается из-за стола, отходя к огромному окну. — Хаос, кажется, мы подошли к самой тяжёлой части.

— Не нужно, если ты не готова, — все не сразу понимают, что заботливый тон принадлежит Видару.

Он уже хочет подняться и закрыть её спиной от непонимающих глаз, но Эффи посылает ему лёгкую усмешку. Король едва заметно кивает и снова тянется к кружке. По не понимаю, мерцающему на дне зрачков, Изекиль догадывается – Видар тоже не в курсе этой части истории. И, скорее всего, уже даже не хочет её знать.

— Нет уж, потрудись, — фыркает Кас.

По правде, он перестал злиться на сестру в ту саму секунду, когда она начала говорить. Вот если бы она молчала – тогда другое дело. Тогда бы он точно орал во всю глотку, ругался так сильно, как никогда этого не делали отец с матушкой.

— Я очнулась под завалами склепа…

Пять несчастных слов. Всего-лишь. И шесть разлетевшихся сердец. Не так много во Вселенском масштабе, но вот… масштаб её души – дело совершенно другое.

Видар шумно втягивает воздух, шея и плечи напрягаются. Правую руку он убирает под стол, а левой тянется к кружке. Керамика обжигает губы.

— Когда я совершила магический переброс на поверхность – замок был разрушен, — Эсфирь складывает руки на груди, словно защищаясь от раскаяния в глазах семьи. — Я испугалась. Я не знала, что произошло. И… я с особым рвением восстановила всё до крошки, пока… Пока разум не вернулся в голову и… я не обратила внимания на Идриса. Оказалось… я не успела на каких-то несколько минут.

— Несколько минут… — Себастьян повторяет слова ведьмы так тихо, будто и не говорит вовсе.

Эсфирь и вовсе утыкается взглядом в ледяной узор на окне. Посмотреть на Видара и остальных – самое сложное, что она вообще могла бы себе представить в сегодняшних реалиях. Но ещё страшнее – случайно услышать его мысли и узнать, что он по-настоящему думает обо всей неоднозначной ситуации.

— И я бы всё вернула! Всё… и всех… Только мне помешали.

— Тимор, — Видар буквально выплёвывает имя.

В голове складывается паззл. Вот почему вчера он говорил о какой-то непонятной растерянности ведьмы. Вот почему гад оказался настолько уверенным в себе и собственных силах.

— Что?! — Паскаль подскакивает с места. — Он мёртв!

Файялл переводит напряжённый взгляд на Эсфирь.

— Хотелось бы. Только… Он жив.

— Как? — единственное, что удаётся спросить Равелии. По спине ледяной ведьмы бегут мурашки.

Эсфирь медленно проходится вдоль окна, а затем разворачивается лицом к семье.

— Есть один Ритуал. Древний. Связанный с Верховными ведьмами. Он гласит о том, что если кто-то, кто равен или превосходит по могуществу Верховную ведьму сможет украсть её поцелуй, то это подарит вору шанс на вторую жизнь.

— Он рассыпался прахом, — почти рычит Файялл.

— Да, но… Тимор и Тьма – не совсем мы. Они лишь… сущности. Тимор – это кошмары и страхи, а Тьма – это мрак и темнота. Разве мы можем пощупать то, что абстрактно? Разве мы можем дотронуться до Хаоса? Каин и Лилит были из плоти и крови, мы из плоти и крови, но… они… Они вынуждены каждый раз искать себе подходящие сосуды.

— Тьма выбрала чистокровную суку Дивуар, остальных она губила, — задумчиво произносит Изекиль.

— А Тимор сейчас вполне себе прекрасно