Цвет греха. Белый - Александра Салиева

Да, не нахожу. Или не хочу находить, что вернее.

Просто потому, что…

— Нина могла подписать документы только в том случае, если её заставили. Никак иначе, — тянусь к оставленной неподалёку бутылке с местным ликёром характерного огненно-красного оттенка.

У этого вида алкоголя не только насыщенный цвет, но и ярко выраженный вкус. Обычно я такое не употребляю, но конкретно сейчас привкус клубники, цитрусовых и пряных трав, обжигающий горло всеми своими семьюдесятью градусами, приходится весьма кстати. Хотя это не остаётся без внимания Адема.

— Что именно тебя во всём этом так напрягает? — хмурится он, недобро покосившись на ликёр.

— Помимо того, что меня отравили, я чуть не сдох, а та, кого я обещал беречь, в настоящий момент пропала, скорее всего её вовсе похитили и где-то насильно удерживают, не позволяя вернуться ко мне? — уточняю язвительно, прежде чем сделать ещё один глоток.

Ответом становится тяжёлый вздох. И мрачное:

— Ты пьёшь. В такой момент. Несмотря на то, что только недавно из реанимации и всё ещё еле держишься на ногах. Тогда, когда должен быть как никогда сконцентрирован на происходящем. Поэтому да, я повторю свой вопрос: что именно во всём этом так сильно напрягает тебя, раз ты буквально зациклился на подлинности её подписи? Настолько расстроился от перспективы стать банкротом, судя по сумме запрошенного возмещения? Обиделся на весь мир за то, что ублюдок отплатил тебе твоей же монетой, а ты этого не ожидал? В чём конкретно твоя проблема, Айзек?

Последний сделанный мной глоток встаёт в горле, и я смотрю на Адема не менее мрачно. Больше не пью.

— Это документы для суда. Официальные. Мне похер, кто для него нарыл количество всех моих активов. Мне похрен, как он в принципе догадался состряпать все эти бумажки. Но если Нина реально подписала их, а он заставил её, значит ублюдок планирует держать её в полной изоляции на весь тот период, что будет длиться наш развод, пока не будет вынесено решение, — поясняю сухо, отодвигая от себя спиртное. — А это год. Год, если я подпишусь под соглашениями и реально расстанусь со всеми своими финансами. И три года, если не подпишу. Он, сука, настолько уверен в себе и до такой степени твёрдо убеждён в том, что я не смогу найти её аж целый грёбанный год минимум, что рискнул записать своё имя в мою тетрадь смерти. Вот что меня так сильно донимает и бесит, — тянусь обратно в карман, доставая женскую обручальную пару, уставившись на ту. — Мне ли тебе рассказывать, что станет с Ниной за этот год…

Умолкнув, не нахожу ничего лучше, чем занять себя очередным перекатыванием украшений между пальцев. Это каким-то непостижимым образом неплохо гасит мою пробуждающуюся злость. Я злюсь с тех самых пор, как очнулся в больнице, и эта злость только растёт и растёт, несмотря на то, что я отчётливо осознаю — нельзя ей сейчас поддаваться. Особенно, когда в голове одна за другой вспыхивают мучительные теории о том, что именно приходится переживать моей жене в настоящий момент или же то, что ещё только предстоит, и только потому, что я совершенно бессилен это исправить. Я виноват. Во всём. Не уследил. Не предусмотрел. Облажался. По полной. То, что её забрал именно тот, кто не единожды уже обижал её, тоже не остаётся никаких сомнений. Я убеждаюсь в этом, ещё когда просматриваю кадры с больничной системы видеонаблюдения этим утром: в первые полчаса, когда меня привозят в госпиталь, Нина общается с Данте, затем с врачом, а после звонит Марку и собирается к нему. О чём именно они разговаривали, к сожалению, по большей части остаётся неизвестным для меня из-за существующих слепых зон в обзоре используемых камер. Но то, что она взяла с собой Glock с пустой обоймой, я знаю. Это, кстати, отдельная тема, чтобы напрягаться. Как и то, что вслед за ней отправилась тачка с двумя охранниками из клуба Аллегретти. Что случается со всеми ними дальше — хер его знает, так и не разобрался ещё, ибо по пробуждении я не нахожу не только свою жену и Данте, но и тех двоих охранников, как сквозь землю все напрочь проваливаются.

— Не думаю, что он в самом деле будет держать её в плену целый год. Может, таким образом он просто пытается надавить на тебя морально? Кто ж не захочет воспользоваться случаем, чтоб отжать капитал такого размера? Если понял, насколько девочка важна для тебя, — не согласен со мной Адем. — Это же не реально. Она всё-таки живой взрослый человек, к тому же далеко не тихая и слабая покорная овечка, чтоб безропотно подчиниться обстоятельствам. Если только он не настолько конченный, чтоб… — так и не договаривает.

Обрывает себя под моим снисходительно-брезгливым взглядом, красноречиво демонстрирующим и без слов, что как раз настолько. И как раз это больше всего, до одури беспокоит меня.

Что он с ней сделает⁈

Сделал…

Она ведь в самом деле не из тех, кто прогибается и подчиняется. А я прекрасно помню то утро, когда он держал её за горло перед центральной проходной в порту. И то, как обошёлся в день их несостоявшейся свадьбы.

— Я возьму Кая, наших самых доверенных и мы надавим на всех, кто имеет хоть какое-либо, даже самое косвенное отношение к Эрдману: родители, братья, сестры, все родственники вплоть до семьдесят восьмого колена и даже те знакомые, с кем он делил один горшок в яслях. Кто-нибудь из них, да расколется на нужную инфу и тогда мы его достанем, — предлагает Адем.

— Нет, — тут же отказываюсь я. — Оставим это на самый крайний случай, потому что за каждый мой шаг придётся расплачиваться ей. Я не хочу, чтобы…

Как и брат недавно, не договариваю. Голос позорно хрипнет, а моя левая рука вместе с её кольцами сама собой сжимается в кулак.

— Ещё какой-то месяц назад эти двое планировали пожениться и состариться вместе, она любила его, как и он неравнодушен к ней до сих пор, — тихо напоминает Адем, явно намекая на то, что я преувеличиваю возможную степень опасности, которую себе представляю.

Возможно он прав. Да и ставки нехилые, чтоб давать слабину. Но я ничего не говорю на это. Прикрываю глаза. Заставляю себя медленно выдохнуть. Успокаивает это… да никак не успокаивает. Особенно после последующего:

— Но если он реально просёк, что тебя будет так крыть из-за неё, тогда… — пауза и