Старуха - Анна и Валентина Верещагины

Глава 49 Подарки

Розалинда Винтеборн

Движение по галереям дворца напоминало теперь торжественный, тихий кортеж. Я, как и всегда, шла в центре, окружённая кольцом из своих людей: чуть сзади — Мария с её новообретённой, колючей сосредоточенностью; рядом, готовая подать руку, а если придется и на амбразуру грудью броситься, — Сара; чуть поодаль — бесшумные тени служанок Эмбер.

Солнце за окнами кабинета начинало клониться к закату, окрашивая мраморные полы в тёплый медовый цвет. Беседа с Мелани плавно сошла к прощанию с лёгкими кивками и улыбками.

— Пора возвращаться, ваше величество, — настойчиво произнесла Эмбер, показательно сверяясь с карманными часами, что отведенное на «свежий воздух» время истекло.

Я кивнула, а свита вокруг меня зашевелилась. Мария молча собрала мою шаль, а Сара тут же подхватила ее в поиске, чем бы занять руки. И тут, как тени от высоких деревьев в саду, к нашей группе примкнули двое мужчин. Их появление было неслышным, но сразу меняло атмосферу.

Не в синие мундиры дворцовой стражи, а в чёрные строгие камзолы без лишних украшений. Калхан и Рорк — бывшие члены личного эскорта императора. Высокие, широкоплечие, с каменными лицами и глазами, что ничего не выражали. Их передача в мое «распоряжение» после отравления была жестом Наиля, полным чёрного юмора: вот тебе защита, дорогая. И вот тебе мои глаза и уши, вшитые в плоть твоей повседневности.

В первые дни их присутствие сводило меня с ума. Я чувствовала себя зверьком в стеклянном ящике. Бабка шипела нецензурные ругательства каждый раз, когда один из них замирал у двери, сливаясь с тенью.

— Тюремщики, — ворчала она. — Красивые, в дорогой униформе, но суть та же. Он посадил тебя под домашний арест с охраной.

Но прошли недели, затем месяцы, и произошло странное — я привыкла. Их шаги, всегда отстающие ровно на три шага, стали частью фонового шума моей жизни, как тиканье часов или шелест платьев служанок. Их молчаливое присутствие перестало быть постоянным источником паники и превратилось в… данность. Давящую, неприятную, но предсказуемую.

И тут-то открылся парадокс: поскольку каждый мой шаг, каждое слово теперь тщательно фиксировались и, без сомнения, докладывались Наилю, а, собственно, его импульсивные визиты ко мне стали реже. Запланированные — обед раз в три дня, вечерние шахматы — остались. Его интерес, казалось, сместился. Он наблюдал со стороны через отчёты Калхана и Рорка.

— Либо он специально даёт тебе ложное чувство безопасности, — размышляла бабка, — либо… твой изменяющийся вид его просто-напросто охлаждает. Ты для него была хрупкой игрушкой, а теперь ты становишься… матерью. Это другая роль. Менее интересная для его типа ума и, возможно, более уязвимая.

Пугающая, я бы сказала...

Я не знала, верить ли в это, но факт оставался фактом: давление ослабло. И в этой новой, двойственной реальности — под постоянным надзором, но без постоянной угрозы его непосредственного присутствия — со мной стало происходить что-то необъяснимое. Я стала… спокойнее. Как отметила даже всегда сдержанная Эдис во время одного из осмотров: «Ваш пульс ровнее, ваше величество. И сон стал глубже». Это была не радость. Не счастье в его полном смысле. Это было отсутствие ежесекундной, животной паники. Это была желанная, выстраданная, купленная дорогой ценой свобода. Пусть и в клетке, но клетка сейчас казалась чуть просторнее, а тюремщики — не такими уж внимательными.

Маркус, брат Марии, возглавил наше маленькое шествие по галерее. Мы миновали ряд высоких арочных окон, за которыми весенний сад медленно погружался в сиреневые сумерки, и вошли в мои личные покои.

Здесь ритуал повторялся: Эмбер отдавала тихие распоряжения, Мария с привычной эффективностью помогала мне снять верхнее платье, тяжелое от отделки, а Сара принесла кувшин с теплой водой для умывания. Потом в дверь постучали и вошла Эдис с небольшим кожаным чемоданчиком. Её появление знаменовало начало вечерней процедуры.

— Как самочувствие, ваше величество? — спросила она, пока Сара задергивала шторы.

— Всё в порядке, — ответила я, уже лёжа, чувствуя прохладу шёлка под спиной. — Немного устала.

— Это естественно, — сказала Эдис, и её тёплые руки легли на мой живот, начав свой ежедневный осмотр — лёгкое надавливание, выслушивание, проверка. — Малыш активен?

— Очень, — я улыбнулась, чувствуя знакомый толчок прямо под её ладонью.

Спустя несколько дней...

Воздух в будущей детской пах свежей краской, пылью и деревом. Большая, светлая комната, выходящая окнами на восток, чтобы утреннее солнце будило наследника, гудела от работы. Столяры аккуратно подгоняли последние панели на резной колыбельке из светлого ореха, а две служанки под наблюдением Эмбер бережно протирали полки пустого ещё книжного шкафа.

Именно сюда, под предлогом обсуждения последних деталей убранства, меня привели сегодня Виктория и Лорен. Эмбер стояла чуть поодаль, её взгляд скользил по девушкам, будто проверяя часовых перед сменой караула.

— Ваше величество, представляете, графиня Эльвира наконец-то привезла свою младшую дочь на дебют! — Виктория, как всегда, завела свою шарманку первой. Она стояла рядом с грудами образцов ткани, но голубые глаза горели не от шелка, а от новостей. — Говорят, та чуть ли не с пелёнок обучена всем танцам и игре на арфе. Хотя поговаривают, у неё… небольшой недостаток. Шепелявит. Но это, конечно, большая тайна...

Она сделала вид, что прикрывает рот рукой, но шёпот был слышен всем в комнате. Лорен лишь покраснела и потупилась, перебирая в руках кипу бумаг — описи подарков.

— А маркиз д’Анже снова привёз своего сына-неудачника, — продолжала Виктория, с лёгким презрением в голосе. — Тот, что в прошлом сезоне умудрился пролить красное вино на платье самой герцогини Жероа. Отец, кажется, уже отчаялся его пристроить.

Я слушала, кивая с подобающей отстранённостью, но отмечала каждую деталь. Виктория изменилась. Не кардинально — она всё так же любила сплетни, но теперь в её болтовне чувствовалась осторожность, будто она постоянно проверяла себя: что можно сказать, а что нет. И её взгляд частенько украдкой скользил в мою сторону, ища одобрения или намёка.

— Видишь? — тихо прошептала Роза. — Как ручная канарейка. Поёт, но уже не вылетает из клетки без спросу. Урок-то она усвоила.

«Урок» был жестоким, но необходимым. Прошлой осенью Виктория, в погоне за благосклонностью маркизы Паолини, проболталась ей о нескольких моих незначительных, казалось бы, предпочтениях в еде и распорядке дня. Лия, конечно, немедленно превратила это в оружие, запустив слух о моих «странных, почти языческих ритуалах», связанных с беременностью. Скандал назревал быстро. Отец Виктории, казначей, был в ярости;