Нью-Йорк. Карта любви - Ками Блю

Потом он ложится позади и обнимает меня, а я прижимаюсь затылком к его груди и думаю. За окном почти совсем рассвело.

– Я смешала цветовую гамму твоих подушек, – сообщаю ему, пробежав взглядом по комнате. – Еще мы разбили стакан и испачкали кухонную стойку.

Мэтью смеется:

– Оценю ущерб и потребую компенсацию, Митчелл. Впрочем, если это никогда больше не повторится, пусть останется незабываемым, верно?

Киваю. Не вижу выражения своего лица, но слова «никогда больше» стирают с губ улыбку, а сердце щемит. Мэтью ласкает мои пальцы, оплетает меня ногами…

– Жалеешь? – спрашивает он немного погодя.

– Нет. А ты?

…Пожри мое желание тебя.

Твои зубы дробят мысли,

пережевывая мой мозг,

когда меж твоих ног

я пью наслаждение —

океан,

разъедающий меня.

Я песок,

а ты соль…

Его голос одновременно нежен и печален. Оборачиваюсь:

– Чье это?

– Одного шестнадцатилетнего мальчишки-неудачника, мечтавшего встретить невероятную любовь, такую, которой можно посвятить жизнь.

Поворачиваюсь и привстаю, чтобы лучше его видеть:

– То есть это твое? Я думала, ты только цитируешь других.

Он снисходительно улыбается:

– Любой, кто по-настоящему любит поэзию и литературу вообще, рано или поздно пытается писать сам, Грейс. О моих попытках никто не знает.

Кроме меня…

– Мне нравится думать о сексе как о еще одной разновидности поэзии, поэзии реальности, от кожи женщины до ее мыслей. – Он прижимает меня к себе. – Наш сегодняшний опыт – это шедевр, которого никто прежде не читал и не прочитает.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть непонятное смущение, а Мэтт целует меня в затылок, глубоко вдыхая мой запах.

Как я смогу стереть из памяти этот долгий рассвет, принадлежавший лишь нам двоим, и то, что тут произошло? Не знаю. Знаю только, что через какое-то время мы уснем, обнявшись, а когда проснемся, сказка кончится.

Глава 39

МЭТЬЮ

Укутав спящую Грейс вторым одеялом, отправляюсь на пробежку. Снова прижать к себе ее, обнаженную, просыпающуюся, и не начать заново было бы выше моих сил. Хотя, по идее Грейс, мы раз и навсегда должны были избавиться от навязчивого влечения. Все просто, верно?

Что до меня, я уверился в обратном: после секса с ней жгучее желание брать ее раз за разом в любых позах, доводя до нескончаемых оргазмов, как нынешним утром, стало моей насущной потребностью.

Бегу по улицам Форт-Грин-парка, чувствуя, как играют внутренние мышцы бедер. В крови столько адреналина, что я мог бы галопом домчаться до Бруклинского моста. Морозец проникает под куртку и термофутболку, холодя потную спину. Позднее субботнее утро выдалось по-декабрьски ветреным, оно обещает скорый снег, так и не выпавший ночью. Парк ждет его, протягивая к небу голые ветви. Захожу на второй круг, гадая, проснулась ли Митчелл и, если да, о чем сейчас думает.

А о чем думаю я сам? Что был дураком, потому что даже после наших самых бурных ссор, когда накал страстей мог, казалось, выжечь всю округу, не представлял себе, как это – трахаться с Митчелл по-настоящему. До сих пор ощущаю на губах ее вкус. От мысли, что я вернул себе каждую каплю наслаждения, которое ей доставил, я нервничаю. Это нехорошо.

Продолжаю бежать, давно превысив обычное время. Сегодня нужно как следует утомиться. Но неожиданно обнаруживаю себя на Ливингстон-стрит, у порога собственного дома. Интересно, она еще там?

От страха, что Грейс удрала, воспользовавшись моим отсутствием, делается не по себе. Взлетаю по ступенькам. Уходя, я оставил ей записку: «Ешь что хочешь. Мой холодильник, в отличие от твоего, полон. Так что пользуйся, Митчелл. Я на пробежку. Мэтт».

Однако, зная ее, нельзя исключить, что она проигнорировала меня напрочь и поступила по-своему. При мысли, что она ушла, в глазах темнеет, но еще на подходе слышу громкую музыку. Играет одна из моих пластинок. С облегчением вставляю ключ в замочную скважину. Это «Can’t Take My Eyes Off You» Фрэнки Валли. Открываю дверь и глупо улыбаюсь от неожиданности. Наша саркастичная, сварливая Митчелл, размахивая вымазанным в тесте половником, во всю глотку подпевает Валли, сопровождая вокал диким танцем. На плите, судя по дыму, в море масла жарятся оладьи.

Следует припев. Грейс, продолжая вопить и жутко фальшивя на каждой «baby», исполняет смелый пируэт и видит меня, который изумленно на нее таращится. Покраснев, она кидается к проигрывателю, бормоча невнятные извинения, и собирается уже поднять иглу, но я успеваю первым.

– Не надо, – останавливаю ее. – Просто давай уменьшим громкость, пока соседи не вызвали полицию. И похоже, что-то горит.

– Ой! – Грейс поспешно возвращается к плите с половником вместо микрофона, и я улыбаюсь.

Волосы у нее опять, как когда-то, сколоты карандашом. Какое счастье, что она в пижаме и свитере. Оставайся она до сих пор полуголой…

– Чем будем поливать? – интересуется повариха, тыча половником в горку золотистых оладий. – Твои запасы соусов, Говард, скуднее, чем у диабетика. Ни шоколадной пасты, ни кленового сиропа – словом, ни-че-го. – Она вздыхает. – Обнаружив масло, я решила, что у меня галлюцинации.

Снимаю ветровку, оставшись в термофутболке асфальтового цвета, и присаживаюсь на табурет у стойки:

– А ты не заметила, что оно топленое?

– Топле… что? – Грейс косится на меня, добавляя очередную сладкую лепешку к и без того немалой стопке.

– В нем не содержится молочного белка, – поясняю. – Стопроцентные жиры.

– Хмм, разве это не противоречит твоей философии еды, мистер Занудный-Приверженец-Правильного-Питания?

– Ничуть. Оно предназначено для использования в крошечных дозах, а не для фритюра, – киваю на шкворчащую сковороду.

– Не нравится – не ешь! – Она бьет меня по руке половником, когда я пытаюсь стащить одну оладью.

– После показательного выступления мне требуется восполнить энергетические запасы, – скромно поясняю я.

– Пижон, – ворчит она, еще больше покраснев.

Встаю достать из холодильника фрукты и сушеную кокосовую стружку.

– Согласно твоей теории, мы больше не должны заниматься сексом, а вот готовить мне завтрак – ради бога. Разве это теперь твоя прерогатива?

– Это простая любезность, – без запинки отвечает Грейс, словно заранее обдумала ответ на вопрос. Голову даю на отсечение, так оно и есть. – Если бы сегодня утром я удрала…

Часы на стене показывают половину двенадцатого. Утро, ага.

– …Если бы я удрала, ситуация сделалась бы щекотливой. Как будто я думаю, что совершила ошибку. Короче, клише из ромкомов.

– Которые ты ненавидишь.

Нарезаю в миску кружочками банан, туда же отправляется киви.

– Вот именно. Но не в этом дело. Никакой ошибки не было, правда? – Она