Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

Ближе к полуночи Мирель встала. Решение пришло не внезапно; наоборот, оно словно несколько часов медленно оформлялось внутри, пока она пыталась убедить себя, что разумнее дождаться утра. Утром Адриан наверняка пришлёт письмо. Потом захочет поговорить. Возможно, снова объяснит ей что-нибудь о безопасности, древнем обряде и том, что она понимает происходящее слишком эмоционально. Мирель уже знала, чем заканчиваются такие разговоры: он говорит больше, она узнаёт меньше. Поэтому ждать следующего объяснения мужа ей больше не хотелось. Она подошла к гардеробу, выбрала самое тёмное дорожное платье без вышивки на рукавах, сняла с крючка плотную накидку и только после этого позвала Лину.

Горничная вошла почти сразу, будто тоже не спала. Увидев одежду хозяйки, она остановилась у двери и несколько секунд молчала. — Вы куда-то собираетесь, миледи? — спросила она наконец, глядя не на Мирель, а на сапоги, которые та уже поставила возле кресла. В её голосе не было любопытства, только осторожная тревога человека, который слишком хорошо понимает: если хозяйка надевает дорожные вещи после полуночи, спрашивать надо не «куда», а «нужна ли помощь».

— В главный дом, — ответила Мирель, затягивая шнуровку на рукаве. — И прежде чем ты начнёшь объяснять, что лорд Эртейн будет против, я уже это знаю. Мне понадобится только карета до Верхней улицы. Дальше я пойду сама.

Лина побледнела. Она посмотрела на дверь, будто Адриан каким-то образом мог услышать их даже отсюда, и осторожно приблизилась. — Миледи, если вы хотите забрать вещи, можно отправить меня утром. Никто не посмеет отказать. Если хотите увидеть господина, я пошлю записку. Но ехать туда ночью… — Она замолчала, увидев выражение лица Мирель, и медленно выдохнула. — Вы уже решили.

— Да, — сказала Мирель. Она подошла к туалетному столику и сняла с подставки связку ключей, которую по привычке забрала с собой утром. Большинство принадлежало Южному дому, но среди них оставались три старых ключа от родовой усадьбы. Один открывал кладовую возле зимнего сада, другой — внутреннюю дверь хозяйственной галереи, третий — боковой проход в нижнюю часть дома, которым обычно пользовались слуги во время больших приёмов. Мирель провела пальцем по последнему ключу и впервые за вечер почувствовала, что её двадцать лет в этом доме были не только потерянным временем. Она знала его лучше многих людей, которые считали себя верными Адриану. — Мне не нужно видеть мужа, Лина. Мне нужно увидеть то, о чём он двадцать лет говорил только тогда, когда сам считал нужным.

Лина долго смотрела на неё, потом неожиданно подошла к шкафу, достала шерстяной платок и подала хозяйке. — Тогда возьмите это, — сказала она тихо. — В нижних коридорах всегда холодно. И если будете возвращаться поздно, не идите через западный двор. Там после полуночи меняется караул, а новый капитан любит лично проверять ворота.

Мирель подняла на неё глаза. — Откуда ты знаешь?

— Двенадцать лет живу в этом доме почти столько же, сколько и вы, — ответила Лина и позволила себе слабую, тревожную улыбку. — Некоторые вещи замечают даже горничные.

Это оказалось первой полезной помощью за последние два дня, которая не была предложена в обмен на послушание. Мирель ничего не сказала, только взяла платок и через четверть часа уже сидела в небольшой закрытой карете, катившейся по ночному городу. Она приказала остановить за два квартала до главных ворот, расплатилась с кучером и дальше пошла пешком. Воздух был холодным, улицы почти пустыми, в окнах богатых домов горело лишь несколько поздних огней. Родовая усадьба Эртейнов поднималась за высокой каменной стеной, знакомая до мелочей и одновременно чужая. Мирель прожила здесь двадцать лет, распоряжалась ремонтом крыши, выбирала новые портьеры для гостевых комнат, знала, в каком месте весной начинает течь водосток и какой повар ворует шафран. Но под всем этим существовал другой дом — тот, куда она почти не спускалась и где лежало её настоящее сердце.

К боковой калитке она подошла в тот момент, когда старый караульный обходил угол стены. Мирель знала его по имени. Более того, несколько лет назад помогла устроить его сына в конюшни после неудачной службы в армии. Поэтому вместо того чтобы прятаться в тени, она просто вышла навстречу. Мужчина увидел её, замер и растерянно снял шапку. — Миледи? — выдохнул он. — Я думал, вы сегодня… то есть господин сказал, что вы остановились в городе.

— Так и есть, Гален, — ответила Мирель. — Мне понадобилось забрать несколько вещей. Не хочу будить дом.

Он колебался всего секунду. Потом открыл калитку. — Конечно, миледи. Через кухонную галерею будет тише. Только там сейчас моют пол, осторожнее на ступенях.

Мирель поблагодарила и прошла внутрь. Вот и вся великая тайна проникновения в дом верховного некроманта. Никаких взломанных ворот, зачарованных замков и обманутых стражей. Её пропустили потому, что она была хозяйкой. Потому что ещё вчера никто не сомневался в её праве войти сюда в любое время суток. Эта простота показалась почти оскорбительной. Адриан мог объявить, что их брак заканчивается, мог приготовить ей другой дом и другую жизнь, но стены ещё не успели узнать об этом.

Через кухонную галерею она прошла к старому служебному коридору. Издалека доносился плеск воды и приглушённые голоса двух служанок, но никто не заметил её. Мирель свернула у кладовой, прошла мимо прачечной и спустилась на нижний этаж. Здесь воздух сразу изменился. Стало холоднее, запах дерева и кухни исчез, уступив сырому камню, воску и чему-то железному, едва заметному. Она помнила этот путь по редким семейным церемониям. В усыпальницу спускались после смерти кого-нибудь из рода, ещё реже — в дни поминовения. Женщины рода имели формальное право входить туда, но почему-то всегда находились причины этого не делать. Мирель раньше даже не задумывалась над этой странностью. Свекровь говорила, что внизу слишком тяжёлый воздух. Старшая тётка Адриана жаловалась на колени. Другие жёны просто оставались наверху, пока мужчины совершали семейные обряды.

Теперь это воспоминание казалось совсем другим.

Перед дверью в нижнюю галерею стояла небольшая ниша со светильником. Мирель сняла его со стены, зажгла фитиль от дежурной свечи и толкнула тяжёлую дверь. Она открылась без ключа. Только на внутренней стороне была вырезана старая родовая надпись, почти стёртая временем. Мирель остановилась и провела пальцами по буквам. «Кровь входит туда, где покоится кровь». Раньше она считала это обычной мрачной поэзией Эртейнов. Теперь слова приобрели неприятную буквальность.

Лестница вниз была длиннее, чем она помнила. Свет лампы скользил