Эхо флейты из Гаммельна - Наталья Николаевна Александрова

удочерение, куда смотрели? В такую семью ребенка отдать, это же надо совсем ума лишиться! За деньги, что ли, чиновники это сделали? Да чушь какая, откуда у этих Судаковых такие деньги?

Как-то зашла я на форум родителей, которые хотят взять приемных детей. Так вот там сплошные жалобы, что в опеку-то ребенка взять можно, при наличии, разумеется, двух родителей и соответствующего дохода, а вот когда доходит дело до усыновления или удочерения, то нужно преодолеть множество препятствий, собрать сто справок и пройти сто комиссий, и еще неизвестно, чем дело кончится.

А тут, в Анином случае, отдали ребенка без всяких проверок, потому что я ни за что не поверю, что Василий хоть пальцем двинул, чтобы принять участие в хлопотах.

Вот в моем случае, как я потом поняла, все было иначе. Приличная пара, нестарая, небедная, квартира трехкомнатная… Вот меня им и отдали быстро.

Хотя, конечно, были там свои проблемы…

В этом месте я обнаружила, что едва не проехала свою остановку, и решила отложить вечер воспоминаний на потом. Зашла еще по дороге в магазин, купила продуктов — таких, чтобы долго не готовить, но все равно не сумела себя заставить подойти к плите, так что просто напилась чаю с печеньем.

Знаю, что вредно, но требовалось подкрепить силы, потому что по дороге я приняла решение позвонить Лелику.

Зачем? Хороший вопрос. Не зачем, а для чего. Для того, чтобы выяснить все по поводу моего удочерения. А точнее не все, а кое-что, потому что вот думайте что хотите, но я была более чем уверена, что мало что узнаю от Лелика. И в данном случае мой внутренний голос был со мной согласен.

Но попытаться стоило. И пока я сидела с телефоном в руке, собираясь с духом перед трудным разговором, в голове у меня проносились воспоминания.

Говорила уж, что я совсем не помню своего раннего детства. Осознала я себя в восемь лет. Помню, как сижу в уголке в большой неуютной комнате, там еще ужасно дует из окна.

Есть в комнате другие дети, и толстая тетка в грязноватом халате кричит на них. Меня она подчеркнуто не замечает.

Потом в комнату входит женщина постарше и манит меня за собой. Мы идем по коридору и входим в другую комнату, она поменьше, но гораздо красивее. На окне шелковые занавески, на большом столе старинный письменный прибор — две чернильницы в виде деревенских избушек, а посредине — пресс-папье в виде колокольни.

Скажу сразу: тогда я понятия не имела, что это письменный прибор, потом видела такое в музее, нас в школе водили.

А на кожаном диване сидели двое — мужчина и женщина. Тогда они показались мне немолодыми, но сейчас я знаю, что Ляле тогда было тридцать восемь лет, а Лелику — сорок.

Женщина, увидев меня, вскрикнула и схватилась за сердце. Мужчина тут же сжал ее локоть и прошептал на ухо:

— Ляля, держи себя в руках!

— Не нужно так бурно реагировать, вы испугаете ребенка! — строго сказала хозяйка кабинета, и Ляля послушно затихла.

Это потом я узнала, что они так себя называют, на самом деле ее звали Лариса, а его — Алексей. Мне они тоже велели звать их не мамой и папой, а по именам, так всем было проще.

Все произошло очень быстро, меня никто ни о чем не спрашивал, просто через некоторое время эти люди приехали за мной на большой красивой машине и увезли в новую жизнь, как сказала на прощание директриса.

Почему мои приемные родители взяли именно меня, я узнала очень скоро. У них была дочь, которая год назад погибла — пошла летом с ребятами купаться на речку и ее затянуло в омут. И не случилось никого из взрослых рядом, чтобы спасти.

Дочке было тринадцать лет, и она была очень на меня похожа. То есть я на нее.

В квартире у них было три большие комнаты и всюду висели фотографии этой самой дочки, начиная с младенчества и кончая подростковым возрастом.

Как я поняла потом, Ляля никак не могла оправиться от горя. Муж ее перепробовал все, и они решили взять приемного ребенка, то есть меня. Муж думал, что Ляля отвлечется заботами обо мне, но жизнь показала, что он ошибался.

Тогда Ляля очень не хотела брать приемного ребенка и согласилась, только увидев меня. Понятно почему.

Восьмилетнему ребенку она казалась просто женщиной со странностями — вдруг ни с того ни с сего начинала плакать или обнимала меня и прижимала к себе. А потом, когда отпускала и вглядывалась в меня, на лице ее появлялось горестное разочарование.

Со временем я все поняла, тем более что они разговаривали громко, думая, что ребенок ничего не понимает. Муж Ляли относился ко мне не то чтобы хорошо, но никогда не обижал, не ругался; упаси боже, не ударил ни разу, даже когда я разбила дорогую старинную вазу, что стояла у них на серванте.

Как уже говорила, люди они были небедные и не скупые, я была одета и обута вполне прилично, и деньги карманные Лелик выдавал мне регулярно.

Училась я хорошо, возвращалась всегда вовремя, непременно звонила, если задержусь, даже ненадолго, и старалась поменьше общаться с ними обоими.

Лелик вечно был занят — то работой, то возней с Лялей, а она со временем становилась все более неадекватной. После смерти дочери она болела и не работала, потом появилась я, и вроде бы она тоже была занята, но на самом деле, как я сейчас понимаю, мое появление не принесло Ляле никакой пользы.

Она все больше погружалась в пучину отчаяния, бесконечно рассматривала фотографии дочери, сравнивая, надо думать, меня с ней. Иногда начинала мне рассказывать, какая девочка была способная и красивая, однажды, когда я нечаянно порвала очередную фотографию, Ляля начала кричать вовсе уж несусветные вещи насчет того, что судьба несправедлива, что замечательный ребенок, которого все обожали, вдруг умирает, а живет другой ребенок, который никому не нужен, от которого все отказались.

Тогда я не обратила особого внимания на ее слова, потому что давно уже научилась пропускать мимо ушей.

Ляля говорила много и неинтересно, всегда одно и то же, слушать ее было необязательно. Зато в тот раз услышала соседка, потому что было лето и все окна в квартире открыты.

Соседям всегда до всего есть дело, но эта вроде бы была неплохой женщиной, говорила, что раньше они с Лялей дружили.

Я тогда увидела из окна ее буквально опрокинутое