Демон-раб. Моё сладкое подчинение - Месса Лина

Она чувствовала себя опустошенной и одновременно наполненной до краев — тьмой, жаром и чем-то древним, чему еще не было имени.

И впервые за весь этот бесконечно долгий день ей было решительно все равно, что принесет завтра.

Утро большого заседания началось с дождя.

Над Эльдорией висело тяжелое небо цвета старого серебра, и мокрые крыши дворцового квартала блестели так, будто город с ночи натерли маслом. Ветер таскал по мраморным лестницам лепестки темных ирисов, фонари гасли медленно, а в длинных коридорах дома Имвер уже с рассвета шептались слуги, стараясь делать это как можно тише. Когда в доме ждут удара, люди всегда начинают говорить вполголоса, будто беду можно не разбудить, если не шуметь рядом с дверью.

Елеанна проснулась еще до того, как камеристка осмелилась постучать.

Она некоторое время лежала, глядя в потолок, и слушала, как по стеклу бьют капли. Сон был коротким и неглубоким. Последние несколько ночей вообще не располагали к покою: слишком много бумаг, слишком много тайных встреч, слишком много чужих имен, которые приходилось вытягивать на свет одно за другим, пока вся эта красивая, аккуратно построенная ложь Гардериуса Кронтона не начала трещать по швам.

На столике у кровати лежала раскрытая папка с копиями счетов, печатями и пометками, сделанными рукой человека, который уже не надеялся пережить эту неделю. Рядом стояла маленькая серебряная коробка с ритуальными иглами, снятыми ночью со складов Кронтона. Еще вчера они были уликой. Сегодня должны были стать приговором.

— Миледи? — послышался осторожный голос из-за двери.

— Входи.

Камеристка внесла поднос с горячей водой, темным чаем и тонкими ломтиками фруктов, засахаренных в цветочном сиропе. Она была белее собственного передника и явно боялась лишний раз поднять глаза. Слухи по дому ходили быстро. Достаточно быстро, чтобы все уже знали: сегодня в Совете либо падет Кронтон, либо дом Имвер начнут рвать на части открыто, без прежней вежливой маски.

— Платье уже готово, — сказала девушка, ставя поднос. — И мастер по застежкам ждет в гардеробной.

— Пусть ждет.

Она ушла так быстро, будто ее выставили. Елеанна села на постели, отпила чай и перевела взгляд на широкие окна. За ними чернел внутренний сад, мокрые дорожки блестели, белые ночные лилии в узком бассейне были еще закрыты, а над самой водой качались длинные стебли стеклянных цветов, которые раскрывались только к полудню. Их лепестки были прозрачными, с фиолетовым переливом на краях, и в каждой чашечке медленно пульсировала капля жидкого света. Эти цветы любила ее мать. Елеанна раньше считала их излишне сентиментальными. Сегодня они почему-то казались ей упрямыми.

В гардеробной уже ждали темный корсет, платье из плотного черного шелка с багряным подбоем и длинные серьги из вороненого золота с темно-красными камнями. На спинку кресла была брошена мантия дома Имвер, тяжелая, с расшитым серебром воротом. Одежда для казни. Или для победы. Разница часто заключалась только в том, кто успеет заговорить первым.

Когда ей затягивали шнуровку, дверь в гардеробную открылась без стука.

Камеристка вздрогнула и опустила голову еще ниже.

Каэлен вошел так, будто имел право находиться здесь с самого рождения. На нем уже был темный парадный доспешный камзол без лишних украшений, только матовые металлические пластины по плечам и узкий ремень с ножнами на бедре. Черные волосы были убраны назад. От раны на боку почти ничего не осталось, если не считать светлого шрама, который мог заметить только тот, кто знал, где смотреть.

Камеристка беспомощно посмотрела на Елеанну.

— Выйди, — сказала та.

Девушка почти выбежала.

Каэлен подошел ближе и остановился за ее спиной, глядя на отражение в высоком зеркале.

— Ты выглядишь так, будто собралась кого-то хоронить.

Елеанна встретила его взгляд через зеркало.

— Я и собралась. Вопрос лишь в том, будет ли он лежать в гробу целиком.

Каэлен тихо усмехнулся. Его ладонь легла на спинку кресла, совсем рядом с ее обнаженным плечом.

— Если ты передумаешь насчет публичности, я могу сломать ему шею в коридоре. Это сэкономит время и избавит Совет от лишнего спектакля.

— Нет. Сегодня он умрет там, где больше всего любил говорить.

— Значит, в зале будет шумно.

— Я на это рассчитываю.

Он чуть наклонился и коснулся пальцами застежки у нее на горле, поправляя багряный камень так, будто это было самым естественным занятием с утра. От этого почти невинного прикосновения по коже пошло тепло, совсем неуместное в такой день.

— Ты уверен, что тот писарь выдержит? — спросила Елеанна.

— Он боится больше умереть от рук Кронтона, чем заговорить перед Советом. Для нужной откровенности этого достаточно.

— А женщина из его внутреннего дома?

— Уже во дворце. Равель привез ее до рассвета.

Елеанна кивнула.

Они готовились к сегодняшнему заседанию пять дней. Пять дней, за которые Каэлен с ее людьми вытащил из тени все, что Гардериус так тщательно прятал: тайный склад с культовыми смесями, счетные книги, в которых поставки значились как ткани и соль, а на деле оказывались кровяными смолами и ритуальными металлами, список купленных мелких советников, переписку с колдунами из старого культа и главное — подземную камеру под его городским домом, где на камне были вырезаны знаки, слишком древние и слишком голодные, чтобы их можно было объяснить любовью к редким артефактам.

Но самое ценное они нашли не там.

Самым ценным оказался живой человек.

Юный писарь Кронтона, тот самый, чьей рукой были выведены половина тайных реестров и чьи пальцы до крови стерлись от переписывания чужих приказов. Он хотел сбежать из Эльдории с деньгами, драгоценностями и глупой надеждой на тихую старость в портовом городе. Каэлен нашел его раньше. А Елеанна предложила выбор, который люди в отчаянии почему-то всегда называют благородным, хотя на деле он просто менее мучительный.

— Он будет говорить только один раз, — произнесла Елеанна.

— Этого хватит.

— Надеюсь.

Она встала. Каэлен шагнул ближе, его взгляд скользнул по затянутой талии, по темной ткани, по голым ключицам над вырезом платья.

— Ты нервничаешь, — сказал он.

— Нет.

— Врешь.

Елеанна подняла подбородок.

— Даже если так, я все равно войду в зал первой и с улыбкой.

Каэлен смотрел еще несколько секунд, потом взял ее за запястье и прижал большой палец к пульсу. Жест вышел почти грубым, но в нем не было ничего