Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд

Я не знаю, что ответить. Внутри все холодеет от мысли, что Руслан готов отдать такие деньги ради меня.

Вадим наклоняется вперед, опираясь локтями о колени, и его глаза горят лихорадочным блеском.

– Слушай, а у тебя что, какая-то волшебная пещера между ног, раз он готов отдать за нее такие бабки? – Его голос становится грубее. – Ты же обычная девка. Таких, как ты, на каждом углу пачками. Что он в тебе нашел?

Чувствую, как к горлу подступает тошнота. Его слова, как грязь, которой он пытается меня облить.

– Смазливое лицо у тебя, это да, – продолжает он, пожирая меня хищным взглядом. – За Русом всегда такие девахи бегали, а тут ты нарисовалась. Чертов гном.

Он допивает пиво и с грохотом ставит пустую бутылку на стол. В его глазах появляется что-то пугающее.

– Надо тебя опробовать все-таки, чтобы самому убедиться, – говорит, поднимаясь на ноги.

Вжимаюсь в спинку кровати так сильно, что чувствую, как металл врезается в мои кости. Его походка нетвердая, но он целенаправленно движется ко мне.

– Не надо, пожалуйста, – шепчу, чувствуя, как дрожит и ломается голос. – Не трогай меня…

Но Вадим только ухмыляется, останавливаясь у края кровати.

– Знаешь, я раньше никогда никого насильно не трахал, – говорит он, медленно, демонстративно расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. – Сами с радостью под меня ложились. Первая Надька была.

Я замираю. Надя. Это имя бьет меня словно током. Неужели это та самая Надя, которую изнасиловали двое ублюдков, работавших на Вадима и других организаторов. Девушка, которую потом нашли мертвой.

– Ты… ты тоже ее трогал? – спрашиваю, чувствуя, как холодеет все внутри.

Вадим скалится, и эта гримаса превращает его лицо в маску дьявола.

– В смысле «тоже»? – Он наклоняется ближе, обдавая меня зловонным дыханием. – Я первый ее трахнул, потом уже остальные.

Чувствую, как по щекам непроизвольно текут слезы. Не могу их остановить, не могу даже вытереть – руки скованы. Нади больше нет, а этот человек… этот монстр стоит передо мной и хвастается тем, что сделал с ней.

– Может, ты ее еще и убил? – зачем-то выдавливаю сквозь слезы, будто пытаясь выиграть время, отсрочить неизбежное.

Вадим скалит зубы в жуткой пародии на улыбку.

– Я ее не убивал, – шепчет он с леденящим спокойствием. – Просто ей помог. Чтобы не мучилась. Она уже не жилец была.

Перед глазами всплывает картина задушенной Нади. Руслан рассказывал, как нашли ее тело. И теперь я знаю, кто это сделал. Рыдания сотрясают мое тело, я захлебываюсь ими, не в силах сдержаться.

– Ты больной ублюдок! – выплевываю, задыхаясь от ненависти и страха.

Вадим придвигается еще ближе. Его грязная рука тянется к моему лицу, и я чувствую, что сейчас сойду с ума от ужаса. Истерика накрывает с головой – начинаю кричать, извиваться, пытаюсь отползти, но цепи не пускают. Когда его пальцы касаются моей щеки, что-то внутри меня взрывается.

Я бью его коленом между ног – сильно, с отчаянием загнанного в угол животного. Вадим сгибается пополам с хриплым стоном, но только на секунду. А потом он наотмашь бьет меня по лицу с такой силой, что в глазах темнеет.

Последнее, что я чувствую перед тем, как провалиться в темноту, – металлический вкус собственной крови во рту и понимание, что теперь меня уже никто и ничто не спасет…

* * *

Руслан Раевский

Я снова мчу к дому родителей Вадима, сжимая руль так сильно, что сквозь кожу виднеются костяшки пальцев. Пытаюсь вспомнить, что еще говорил Вадим про тот дом в лесу, про семью, про что угодно, что могло бы помочь найти Аню. Но в памяти всплывают только обрывки: «Дед был охотником», «Ходили с дедом на охоту»… Ничего конкретного, ничего, что могло бы указать на место, где этот ублюдок держит мою девушку.

Дед Вадима точно давно в могиле – это я помню. Но его отец, Петр Алексеевич, наверняка должен знать про охотничий домик. Должен. Пока что это моя единственная зацепка.

Унылые панельные дома проносятся за окном размытыми серыми пятнами. Небо затянуто свинцовыми тучами, словно сама природа разделяет мою бесконечную тревогу. Второй раз за день подъезжаю к старой пятиэтажке. Бросаю машину как попало, выскакиваю и через минуту, перепрыгивая через две ступеньки, влетаю на четвертый этаж. На этот раз сразу стучу в дверь, игнорируя звонок.

Дверь открывается, и я снова вижу ее – жену Вадима. На ее лице мелькает узнавание, а следом тревога.

– Вадик еще не вернулся, – говорит она, не дожидаясь вопроса.

Времени на разговоры нет. Я отодвигаю ее плечом и прохожу в квартиру. В нос ударяет запах детского питания и стирального порошка. Замечаю фотографии на стенах. Обычная квартира обычной семьи. Только вот глава этой семьи – чудовище.

– Эй! Вы что себе позволяете?! – кричит она, бросаясь за мной. – Немедленно уходите!

Я оборачиваюсь и вижу в ее глазах не только страх, но и решимость защищать свой дом.

– Где Петр Алексеевич? Мне нужно с ним поговорить. Сейчас же.

– Его нет, – отвечает она, пытаясь загородить мне путь в комнату своим хрупким телом.

– Где он? – Мой голос звучит как чужой, низкий, с хрипотцой.

– В деревне живет уже пару лет. – Ее голос дрожит. – Уходите, пожалуйста, или я вызову полицию.

– В какой деревне? Название! – рычу я.

– Я… я не помню. – Она отступает на шаг, вжимаясь в стену.

Время утекает, как песок сквозь пальцы, а эта девушка «не помнит». Аня в опасности, каждая минута на счету, и у меня не осталось терпения.

– Так вспоминай! – кричу я, и мой голос отражается от стен маленькой прихожей.

Из глубины квартиры раздается детский плач – резкий, испуганный. Девушка вздрагивает всем телом, ее лицо искажается ужасом. Она бросается мимо меня в комнату, к ребенку.

Я следую за ней и вижу детскую кроватку, откуда доносится плач. Девушка склоняется над ней, дрожащими руками поднимает малыша, прижимает к груди, шепчет что-то нежное, успокаивающее.

Что-то болезненное сжимается в моей груди. Возможно, она даже не подозревает, кто на самом деле Вадим.

– Послушай, – смягчаюсь я, стараясь говорить тише, спокойнее. – Твой муж удерживает в охотничьем доме своего деда девушку. Мою девушку. Ей угрожает опасность, понимаешь? – Я делаю паузу. – Как и тебе, если ты останешься с этим уродом.

Девушка поднимает на меня заплаканное лицо. Ребенок в ее руках постепенно успокаивается, словно прислушиваясь к нашему разговору.

– Вадик не мог так поступить, – говорит она, но в ее голосе нет уверенности. – Он бы никогда…

– Мог, – перебиваю я. –