Осколки первой любви. Его наваждение - Лена Бонд

Я подхожу ближе, стараясь выглядеть менее угрожающе. Сажусь на край дивана, оставляя между нами безопасное расстояние.

– Послушай, я могу помочь тебе. Дать денег, чтобы ты уехала отсюда, начала новую жизнь. Но сейчас мне нужна твоя помощь. Жизнь моей девушки зависит от этого.

Девушка качает ребенка одной рукой, другой вытирает слезы. Она смотрит на меня долгим взглядом, словно оценивая, можно ли мне доверять. Потом внезапно вскакивает и, к моему изумлению, передает мне малыша, а сама бросается к шкафу в углу комнаты. Я неловко принимаю его, ощущая странное волнение, пробирающее до костей. Никогда прежде мне не приходилось держать на руках маленьких детей.

Ребенок смотрит на меня круглыми глазами. Я неуклюже покачиваю его, боясь сделать что-то не так. Малыш не плачет, просто смотрит, и в этом взгляде столько безусловного доверия, что мне становится чертовски стыдно, что минуту назад я наорал на его маму.

Девушка лихорадочно перебирает какие-то бумаги в ящике шкафа. Папки, конверты, документы.

– Вот! – восклицает она, выпрямляясь с листом бумаги в руках.

Она подходит, забирает ребенка и протягивает мне ксерокопию паспорта.

– Я раньше в паспортном столе работала, – объясняет она. – Петр Алексеевич в этой деревне родился и до двадцати пяти лет жил, должна быть прописка.

Я смотрю на документ. Действительно, первая прописка: деревня Ольховка, в ста километрах от города.

– Да, да, это она! – оживляется девушка. – Вадим мне про нее рассказывал. Там еще речка рядом и лес такой густой, что солнце не пробивается.

Я чувствую, как по телу пробегает электрический разряд. Возможно, где-то в этом лесу Вадим держит Аню.

– Спасибо тебе, – говорю я, бережно складывая копию паспорта. – Я помогу тебе, обещаю. Но сейчас мне нужно ехать. Жизнь моей девушки под угрозой.

– Вадик правда… – Она не заканчивает вопрос, но в ее глазах я вижу, что она начинает верить.

– Да. И тебе с ребенком лучше не быть здесь, если он вернется. У тебя есть куда пойти?

Она кивает:

– К подруге можно.

– Хорошо. Иди к ней. Я вернусь и помогу тебе, но сейчас мне нужно идти, каждая минута на счету.

Я оставляю ей немного денег, записываю свой номер телефона и выбегаю из квартиры. Сердце колотится, как отбойный молоток, адреналин бурлит в крови огненной рекой. Я наконец-то знаю, где искать.

* * *

Час в дороге кажется вечностью. Я еду по указателям и сворачиваю на проселочную дорогу. Деревня Ольховка оказывается небольшим поселением из двух десятков домов, разбросанных вдоль единственной улицы, как забытые детские игрушки.

Нахожу нужный дом – старый, деревянный, с покосившимся забором. Стучу в дверь – громко, настойчиво, так, что она дрожит на петлях.

Дверь открывается, и я вижу пожилого мужчину. Седые волосы торчат во все стороны, лицо красное, как спелый помидор, от него разит перегаром на версту. Наверно, это и есть Петр Алексеевич, отец Вадима. Мы никогда не встречались раньше, поэтому он смотрит на меня с недоумением.

– Вам кого? – спрашивает он хриплым голосом.

Я понимаю, что с ним нужно действовать иначе. Он пьян, и если я начну кричать или угрожать, то просто закроет дверь.

– Здравствуйте, Петр Алексеевич, – говорю я, стараясь улыбнуться. – Меня Руслан зовут, мне рассказали, что у вас есть охотничий домик в лесу. Хотел бы его снять на несколько дней, с компанией поохотиться.

Мужчина щурится, оценивая меня мутным, но цепким взглядом.

– Домик? А, ты про отцовский дом говоришь. Да, есть такой… Только я там лет пять уже не был. Не знаю, в каком он состоянии. – Его голос скрипит, как несмазанная дверь.

– Я бы хотел взглянуть. Готов заплатить за аренду, – говорю я, доставая кошелек.

– Ну, если не боишься… Пять тысяч за неделю, – называет он сумму, явно наугад, прикидывая, сколько я готов выложить.

Я достаю десять тысяч и протягиваю ему.

– Вот, возьмите. Только мне нужно, чтобы вы показали, где он находится. Прямо сейчас.

Глаза старика загораются при виде крупных купюр. Он хватает деньги трясущимися руками и засовывает в карман рубашки, как будто боится, что я передумаю.

– Ну пошли, покажу. На машине твоей поедем?

Мы садимся в мою машину. Петр Алексеевич указывает дорогу – сначала по грунтовке вдоль леса, потом сворачиваем на едва заметную лесную дорогу, больше похожую на звериную тропу.

Пока мы едем, я не могу перестать думать об Ане. Что с ней сделал Вадим? Жива ли она? Мы с Вадимом договорились, но этому ублюдку нельзя доверять. Мысли одна страшнее другой проносятся в голове. Я стискиваю зубы до боли, стараясь сохранять внешнее спокойствие.

– Вот здесь тупик, – говорит Петр Алексеевич, когда дорога упирается в заросли. – Дальше пешком надо, метров пятьсот по тропинке вглубь леса. Там дальше будет домик срубленный стоять.

Я глушу мотор, вытаскиваю ключ.

– Спасибо. Я схожу проверю, в жилом ли он состоянии.

– Ключ над дверью спрятан, легко найти, – кричит он мне вслед, но я уже не слушаю.

Бегу по тропинке, перепрыгивая через корни и камни. Достаю телефон, отправляю геолокацию Артуру Ивановичу.

Нашел Вадима. Срочно высылайте кого-нибудь. Охотничий домик в лесу.

Лес вокруг густой, темный. Солнце уже клонится к закату, и между деревьями сгущаются тени. Я бегу, не обращая внимания на ветки, хлещущие по лицу, на вновь усиливающуюся боль в ребрах.

Вдали между деревьями показывается силуэт дома – небольшой бревенчатый сруб с покатой крышей. Замедляю шаг, стараясь двигаться тише. Нужно оценить ситуацию, понять, там ли Вадим, а главное, там ли Анюта.

Я подкрадываюсь ближе, прячась за деревьями. И вдруг слышу крик. Женский крик, полный боли и отчаяния. Голос моей Ани, который я узнаю из тысячи.

Все внутри меня обрывается. Контроль, осторожность, план – все летит к чертям. Я бросаюсь к дому, выбиваю дверь плечом и врываюсь внутрь.

Первое, что я вижу, – это Вадима, нависшего над Аней, прижимающего ее к кровати своим телом. Ее лицо в крови, а его рука занесена для нового удара.

Мир мгновенно сужается до одной точки. Я больше не думаю. Я действую…

Глава 27. Анна Богданова

Мир вокруг меня плывет, словно я смотрю на него сквозь мутное стекло. В голове пульсирует раскаленная, невыносимая боль, а перед глазами беснуются черные точки, как стая голодных воронов. Я чувствую, как мое сознание ускользает предательски быстро, проваливается в бездонную пропасть темноты, откуда нет возврата. Щека горит огнем от удара Вадима, а запястья натерты до крови наручниками. Его дыхание, тяжелое и прерывистое, все еще