Смеющаяся Река - Людмила Семенова

— Я бы очень этого хотел! Но мы ничего не можем сказать заранее, милая: мертвый мир не расстается с властью так легко. Словом… если с нами что-то случится, передай Илмари то, что я сказал раньше. И добавь, что я рад тому, каким он вырос. А дочери просто скажи, что я очень ее люблю…

Тут Коди-Хенрикки отстранился и сглотнул, будто категорически не желая выпускать наружу что-то отчаянное, полное боли и жара. Сату зажала ладонью рот и прильнула к его широкой спине.

Так они долго стояли, не тратя времени и сил на слова, чувствуя и утешая друг друга под взглядом прояснившегося ночного неба. Быть может, Укко и Рауни[2] сейчас дремали, выплакав слишком много влаги и сил с недавними ливнями, но супруги-домовые все же верили, что боги-прародители услышат их безмолвную просьбу о помощи и не оставят в тяжелый момент.

В это же время Юхани склонился перед деревянным алтарем в Другом Лесу, который после Солнцестояния успел основательно преобразиться. Будто дерзкий налетчик сорвал с него роскошное серебристо-белое покрывало, обнажив гниющее, но все еще живое и прожорливое нутро. Теперь свинцово-серое небо нависало над размокшей черной землей, которую покрывали отдельные островки снега и пучки старой мертвой травы. Виднелись и глубокие ямы-могильники, источавшие смрад звериных и человечьих останков. Деревья больше не походили на причудливые белоснежные обелиски, они торчали из земли уродливыми, нескладными обломками, на которых никогда уже не могли вырасти ни листья, ни плоды. А самым тревожным было то, что хвойный наряд источника жизни желтел и усыхал, алые искорки гасли одна за другой, и никому, кроме лешачихи и друзей-домовых, пока не стоило об этом знать.

За долгую жизнь хозяина леса сменилось много времен года, но сейчас он не мог определить, к чему такие перемены — к весне и возрождению или к вечному упадку. Зима, царившая в Другом Лесу, была жестокой, требовательной, непредсказуемой, но тем не менее люди и духи успели к ней привыкнуть. Снежное покрывало было всяко пристойнее мертвой земли, лешие контролировали ситуацию, пусть и ценой жизни Юхани, и затяжная война с призраками страшила куда больше, чем этот худой и шаткий мир.

Теперь близилась смута, и леший впервые чувствовал себя по-настоящему растерянным. Только нерушимая народная заповедь удерживала духа-хранителя на земле — «то, что должно быть сделано, будет сделано несмотря ни на что».

И сейчас Юхани, как и подобало хозяину, был озабочен почти житейскими вопросами — как лес будет принимать очередную жертву и где взять лед для нового человеческого сердца? Как перемена погоды скажется на животных и растениях по ту сторону барьера? Впрочем, он уже поручил супруге исследовать их, но они никогда не делили лесные заботы на мужские и женские. Это было общей тревогой и болью, особенно когда в воздухе сквозило такое напряжение.

Наконец оно сгустилось над алтарем в серое облако, затем дерево покрылось мутной изморозью, из которой вырисовывались символы, руны и слова. Вскоре они сложились в четкое послание, и когда Юхани смог его прочесть, иней быстро растаял и потек с алтаря грязными ручейками. Смысл не сразу дошел до лешего — когда же он осознал прочитанное, руки похолодели, а внутри все сжалось, словно ритуальный нож снова был возле его тела и серебро уже проникало в кровь.

Юхани выпрямился и невольно прикрыл руками лицо — за минувшие годы он привык быть хозяином, стражем, патрульным бойцом, советчиком колдуна и даже заложником Нижнего мира. Но быть глашатаем столь горьких вестей он еще не умел. И не имел понятия, кто мог бы ему в этом помочь.

[1] Лисенок (фин.)

[2] Супруга верховного бога Укко в карело-финской мифологии, покровительница женщин и детей, богиня справедливости, плодородия и достатка

Глава 33

Кровный родственник

Лохлин все-таки выбралась из дома ночью и украдкой посмотрела на веселье духов — те плескались, играли в воде с мячом, прыгали через костер парами и танцевали до упаду. И рядом с Илмаром все время была Ловиса, украсившая светло-зеленые волосы венком из водорослей. Даже на расстоянии Лохлин будто кожей чувствовала, как соприкасались их руки, щеки, губы, и наконец улегшись в постель, долго и откровенно плакала, пока сон ее не сморил. А наутро казалась себе похожей на изжеванный и размокший кусок хлеба, словно вместе с магической силой из нее ушла вся энергия.

Когда вошла Тарья с какой-то новостью, девушка с досадой накрыла голову подушкой, но волей-неволей пришлось встать — оказалось, что ее ждал в своем кабинете сам Велхо.

— Доброе утро, Лохлин! Как твое самочувствие? — спросил финн, когда она вошла и неуверенно поклонилась.

— Сносно, мистер Лахтинен, — усмехнулась она. — Магия ко мне пока не возвращается, но честно говоря, мне уже все равно: хочется просто лежать и тупо смотреть в потолок…

— Вот это зря, — покачал головой Илья. — Ты понимаешь, мне не жалко ни еды, ни крыши над головой, но ты уже здорова и готова к восстановлению колдовского дара. Правда, это непростой процесс, и я один с этим не справлюсь. Помочь тебе могут только в Патруле, в кельтском отделе, куда в свое время надеялись взять твоего брата.

— Они рассчитывают, что я его заменю?

— Вероятно, ты даже сильнее его, хотя ведьминской крови в тебе меньше. И не обижайся, но такая сила должна быть под контролем, тем более что охотники могут попытаться вновь тебя заполучить.

— Да я к ним больше на пушечный выстрел не подойду! — заверила Лохлин, но Илья бесстрастно произнес:

— Они тебя не спросят, поверь. И получается, что я немного подставляю и себя, и семью, и своих духов, позволяя тебе здесь остаться.

— Но ведь они все равно заявятся к вам, останусь я или нет, — слабо возразила девушка.

— Да, но к чему лишняя красная тряпка для быка? В нынешнем состоянии ты не можешь ни защитить себя, ни помочь нам, а мне, уж прости, есть о ком подумать. Словом, со всех сторон будет лучше, если патрульные тебя заберут. Ты вылечишься и вернешь свой дар, они получат новую ученицу, а мы сможем мобилизоваться к встрече с охотниками.

Илья говорил ровно, почти благодушно, но Лохлин улавливала в его голосе сталь, которую не могла отразить ни аргументами, ни слезами. Мелькнула дикая мысль, что этот разговор был с подачи Сату, решившей выжить ее с острова, однако колдун был слишком невозмутим,