Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

отца и дяди, так как они предпочитали делиться с окружающими своим искусством. Я заставлял себя побыстрее привыкать к новым условиям. Раньше никто не наблюдал за тем, как я работаю, если не считать трех исключений: когда меня контролировали во время обучения, когда я учил других и когда у меня жила Ребекка.

В первые дни я испепелял взглядом туристов, останавливающихся поглазеть на меня. Я казался себе зверем в клетке. А потом я перестал замечать прохожих. Сейчас мне даже удавалось быть любезным и приветливым, если кто-то заходил внутрь. Выяснилось, что мне нравится рассказывать любопытствующим о своей работе, об истории моей семьи, о мастерах, создающих маски, и заодно использовать все языки, которые мать заставляла меня учить. Наконец-то ее наука пригодилась. Я не то чтобы хорошо их знал, только обрывки, но мне, во всяком случае, удавалось объясняться так, чтобы меня понимали. То есть я мог общаться. Я снова, а может, просто стал коммуникабельным человеком, способным беседовать с незнакомцами по несколько раз в день. Раньше такого со мной не бывало.

Я не сидел без заказов. Информация о возвращении имени отца и дяди быстро разлетелась по здешним краям. Я уже встречался с рядом владельцев дворцов и научился продавать себя, нахваливая свои таланты в области реставрации старинной мебели, а также истории итальянского искусства. Эти знания, накопленные рядом с матерью, я никогда не использовал, но так и не забыл, и сегодня они открывали передо мной двери. Начинать в моем возрасте с нуля было интересно. Я не был завален заказами, но скучать мне не приходилось.

Я снимал квартиру на последнем этаже дома в районе Каннареджо. К ней вела очень крутая и узкая лестница, но открывающаяся из нее картина стоила усилий. Из моего окна были видны крыши, несколько колоколен и лагуна вдали. Мне легко дышалось, и при этом я жил в самом сердце города. Я учился существовать в более тесном пространстве, и меня это вполне устраивало. Я разобрал свои вещи и оставил только то, что считал важным: картину, висевшую на стене моей спальни в Провансе, книги по искусству и фотографии матери. Я жил у себя дома, и мне здесь было хорошо.

Я всегда просыпался на рассвете, мне нравилось ранним утром идти по спящей Венеции. Удовольствия ради я делал крюк, чтобы пройтись по рынку Риальто. Продавцы рыбы и овощей вскоре начали меня узнавать. Они со мной здоровались, еще немного, и я стану пить с ними кофе в одном из местных bacari[42]. Потом я спокойно двигался дальше. И мне казалось, что Серениссима вместе с моими воспоминаниями и воспоминаниями моих родителей принадлежит мне одному. Я добирался до мастерской, мои соседи к этому моменту уже просыпались, и, когда я открывал лавку, грохот железной шторы никого не беспокоил.

Каждый день приходила Мария, считавшая своим долгом присматривать за мной. Несмотря на возраст, она запрыгала от радости, когда я приехал. Мне с трудом удалось убедить ее, что я не буду жить в семейной квартире, которую она никогда не покидала. Я смеялся про себя при каждом ее появлении. Моей жизненной миссией была поддержка старых тетушек, хоть по материнской, хоть по отцовской линии. Она входила в мастерскую как к себе домой, садилась в кресло и ждала, чтобы я ей почитал. Она сразу обратила внимание на книжку, стоящую на почетном месте на отцовском буфете, рядом с привезенными мной изданиями по искусству и истории. Взяла ее, повертела в руках и крикнула мне:

– Cos'è questo libro, Lino?[43]

У меня не было причин скрывать от нее правду, и потому я без колебаний рассказал ей о счастье и волнении, вызванных знакомством с Ребеккой. Когда я договорил, она встала и подошла к верстаку, где я работал. Похлопала меня по руке – это был ее привычный застенчивый жест, которым она меня подбадривала.

– Это она… – прошептала Мария. – Та, для которой твой отец тебя предназначал.

И, ковыляя, ушла со своей палкой.

Назавтра она вернулась, достала книжку Ребекки и протянула ее мне.

– Слушай, племянник, тебе надо поработать над своим итальянским, за эти годы ты его частично растерял. Переведешь этот роман и будешь его читать вслух, потому что мне будет интересно, я уверена.

– Zia![44] Я работаю!

Она покачала головой, как бы говоря, что это неважно. Она, конечно, не оставила мне выбора, но я с удовольствием подчинился. Любой предлог мне годился, чтобы почувствовать себя рядом с Ребеккой и напомнить себе, что она была однажды частью моей жизни.

Когда я дочитал последнюю фразу, Мария не сумела сдержать слезы, скатившиеся по ее морщинистым щекам.

– Мне нравится эта женщина, – сказала она мне. – Уровня и размаха твоих родителей. Amare è un'arte[45]… Они точно были бы очень счастливы, увидев тебя с ней… Твоя Коломбина знает будущее, впрочем, тебе это и так известно. Ты умрешь в Венеции и вернешься к своим воссоединившимся родителям.

Она была права, и не только насчет Ребекки. С помощью моего свидетельства о рождении и помощи адвоката мне удалось доказать свое происхождение, так что я теперь носил фамилию отца и – о чудо! – смог перенести прах матери в могилу Джорджо. Ее гроб извлекли из земли Прованса, и он сопровождал меня в моем переезде. Теперь она покоилась рядом со своим любимым, с моим отцом, на кладбище Сан-Микеле.

Здесь у меня не было знакомых, кроме тетки и любопытных, забредающих в мастерскую. Но я был дикарем, потому меня это не напрягало. Я спокойно приучался сосуществовать с окружающим миром и с туристами. Покинув вечером мастерскую, я бродил по улицам, замечая восторженные взгляды и блаженные улыбки иностранцев, открывающих красоты Венеции. Я обязательно заходил на террасу какого-нибудь ресторана, выпивал несколько бокалов и наблюдал за оживленной жизнью вокруг. Я приручал жизнь, чувство свободы и спокойствия и проникался ощущением того, что нахожусь на своем месте. Пора ему было появиться на сорок шестом году жизни!

Я не запрещал себе думать о Ребекке, хотя эти мысли причиняли мне боль. Я никогда не перестану скучать по ней, это очевидно. Но я учился жить и с этой пустотой, как со всем остальным. Я знал, что она счастлива с мужем и детьми, и был уверен, что она продолжит сочинять романы. Она зашла слишком далеко в своих исканиях, чтобы бросить это занятие. Я, правда, сожалел, что лишен привилегии наблюдать за ее расцветом, за ее печалью и за тем,