Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

В этот день небо было низким и серым. Шел дождь. Я только что пообедал у Марии. Принял ее приглашение ради того, чтобы вырвать у нее обещание не приходить ко мне в такую погоду, когда она могла поскользнуться и упасть.

На обратном пути в мастерскую я спокойно шагал, не обращая внимания на падающие капли дождя. Вторая половина дня будет спокойной. Я, как и все, больше любил солнечные дни, однако мне нравилась и атмосфера мастерской в плохую погоду. Работа в рассеянном свете доставляла мне удовольствие. В такую погоду все вокруг было еще более красивым, более волшебным. Благодаря низкому потолку мастерской, все становилось более приглушенным и теплым, а мои беседы с мебелью еще более задушевными. Когда я поселился в Венеции, я перестал ее ругать, если она не поддавалась, общался с ней мягче, менее раздраженно. Вот так все просто. В такую погоду туристы перебегали из музея во дворец, а оттуда в церковь. Из Дворца дожей в собор Святого Марка, из Галереи Академии в театр “Ла Фениче”. У них не оставалось времени, чтобы заблудиться… То есть они не бродили по улицам и не видели меня.

Я был уверен, что сегодня меня никто не побеспокоит. Площадь была пустой. Ни одного прохожего. И с каждой минутой сгущался туман. Окружающее выглядело не совсем реальным. Я открыл дверь мастерской и нашел на полу большой конверт, который бросили в почтовый ящик. Я поднял его, на нем ничего не было написано, и мне стало любопытно. Я положил его на стол, снял пальто и отправился вглубь мастерской варить кофе. Мои мысли все время возвращались к конверту, и я ничего не мог с этим поделать. Когда я увидел такой конверт в первый раз, в нем лежала первая глава романа “Любовь – это искусство”. У меня задрожали руки, и я положил ладони на стол, чтобы унять дрожь. Эстафету подхватило сердце, забившись слишком быстро. Я запретил себе думать о чуде. Я себя хорошо знаю. Если я потяну с выяснением того, что наверняка меня разочарует, я продолжу какое-то время надеяться, а потом мне будет еще больнее. Несмотря на мои прекрасные обещания себе самому, я всегда буду мечтать о ней. Я был таким же, как мой отец. Мне суждено всю жизнь ждать женщину, которую я люблю…

Я выпил кофе одним глотком, и он подстегнул меня. Я снова прошел по мастерской, ворча на своих родителей, с которыми постоянно, словно псих, разговаривал.

– Вы можете хоть ненадолго оставить меня в покое?

Я схватил нож для бумаги и вскрыл конверт. Стараясь справиться с дыханием, которое становилось все более затрудненным, я вынул из конверта стопку листов. Резко поднял голову, внимательно осмотрел площадь. Ничего не было видно из-за этого чертова ливня, льющегося с неба. Я в бешенстве выскочил на улицу. Побежал направо, потом налево. Обежал колодец вокруг.

– Где ты, Ребекка? – шепотом вопрошал я.

Я мог сколько угодно бегать по улицам, по всем мостам, переходить каналы, отчаянно звать ее, но я чувствовал, что Венеция ее защищает. Если она не показалась, значит, у нее есть на это свои причины. Может, она не хотела меня видеть? Или она не в Венеции? Она же вполне могла попросить кого-то передать мне этот конверт.

Неужели эта дополнительная и неожиданная глава была ее способом сказать мне “прощай”?

Последний романтический штрих в нашей истории…

Сгорбившись, я вернулся в мастерскую, запер дверь на ключ и тяжело рухнул на стул. Глядящие отовсюду маски поддержат меня в последнем чтении слов Ребекки.

Эпилог

Начавшуюся жизнь своего романа Ребекка прожила тяжело: под ложечкой сосало, сердце сжималось. Она делала все, чего от нее ждали, стараясь сохранить и уберечь себя. Она защищала свой роман со страстью и яростью, наполнившими ее, и подчеркивала значимость появившихся в душе трещинок, к которым ей необходимо было прислушаться, чтобы вновь обрести себя. Она встретилась с Констанс и устояла перед ее натиском, она защитила Лино и справилась со страхом, как бы Альбан не перешел к действиям. Впрочем, чтобы разубедить ее в том, что силой своих слов она, возможно, приговорила Лино, понадобилась вся мощь аргументов Эстебана и детей.

Потому что…

Все последние месяцы она думала только о Лино. С той минуты, как он скрылся в мастерской, пока она с закрытыми глазами стояла возле машины. Этот человек поселился в ее душе, когда они впервые обменялись взглядами, и больше не отпускал ее, постоянно напоминая о себе. А ведь она боролась, изо всех сил старалась убедить себя, что влюбилась в героя, которого создала, а вовсе не в полюбившего ее мужчину, потрясшего и изменившего ее, вернувшего ее к самой себе. Она приняла протянутую руку Эстебана, чтобы вместе с ним возвратиться к отношениям любящих мужа и жены и чтобы подвергнуть испытанию свои запутанные чувства.

Но ничего не смогло изменить происходившее в ней.

Это пересиливало все. Было сильнее ее самой и ее воли.

Тогда она набралась терпения, дожидаясь, когда окончательно станет свободной. И вот теперь Эстебан уезжает в свою страну, где его ждет новая жизнь. Оба бывших супруга обрели мир в душе и прочную привязанность друг к другу. Они остаются родителями двоих невероятных, открытых, счастливых детей, которые хотят лишь одного: зажить своей жизнью, зная, что у родителей все в порядке, хоть они и расстались. Мать и отец сумели, как минимум, воспитать их в духе терпимости и любви. Можно сказать, что Эстебан немного знает Лино. Муж прочел “Любовь – это искусство”, и Ребекка рассказывала ему о своем герое. Он не понимает безумие их ирреальности, но уважает его. Он даже едва не поехал к Лино, чтобы выяснить, кому доверяет свою первую любовь. Ребекке это известно, Эстебан сам признался. Он, однако, понял, что решать ей, раз уж она выбрала ирреальность.

Даже если может в ней заблудиться.

И вот однажды утром Ребекка уезжает к Лино, снова ступая на дорогу, которая привела ее к нему. И мир вокруг нее рушится, когда она видит пустой, проданный дом Элены. Дом, где прошли их ночи любви, где они обменивались такими важными словами. Стучит незакрытая ставня, словно посылая отчаянный призыв бывшему владельцу, а за ней – пустота. Пусто и в амбаре-мастерской, которую он не запер и где прошли эти чудесные дни, все изменившие. Она охвачена паникой.