Унтерменш - Саша Сарагоса

взвизгнул пронзительным фальцетом с итальянским акцентом и как бы в сторону, уже обычным тоном добавил: — Для тех, кто не знает, «белла» у итальянцев — обращение к женщине, как бы подчеркивающее ее красоту. И тут я вижу эту "беллу Витторию", которая выглядывает из окна дома напротив, из какой-то гирлянды панталон. Мамма мия! Тощая карга со вздыбленными волосами, ну точно со Страшного Суда!

— Милый!.. — Флори с укором посмотрела на мужа. — Расскажи другую историю...

— Не могу, я уже начал! Так вот, сеньора Франческа спрашивает: «Помнишь, моя дорогая, ты как-то переживала, что у тебя маленькие груди?». И после паузы с огоньком в глазах добавляет: «Я тебе принесла».

Хорст задумчиво помолчал.

— Надо было видеть, друзья мои, лицо сеньоры беллы Виктории… — продолжил он. — «Что, — говорит, — принесла?..» Она и до того на "беллу" мало похожа была, а тут бабуле совсем плохо стало. И не ей одной! У меня тоже холодок по спине пробежал. «Что-что… Вымя коровье! Ты же просила вчера, тётён собиралась на выходных стряпать!»

Все рассмеялись. Даже Флори прикрыла улыбку рукой.

— Тётён — это блюдо местное, — пояснила она. — Что-то вроде берлинского шницеля. Кстати, очень вкусное. Я взяла рецепт. Хочу попробовать приготовить. На первый взгляд ничего сложного.

— Да-да, такие вот старушки живут в Валле-д'Аоста на севере Италии посреди живописнейших Альп… — промочив горло вином, Хорст снова перехватил инициативу в разговоре. — О! А как я заблудился во время экскурсии в Ла-Тюиль! Так вышло, что накануне я получил приглашение на дегустацию местного вина в…

— Хорст!.. Мне кажется, нам с гостями нужно немного отдохнуть от твоих историй, — на этот раз Флори была строга. Хорст поджал губы и запечатал их ладонью. Вероятно, эта история была еще пикантнее предыдущей.

Когда девушки ушли на кухню, мы с Хорстом пересели в кресла, чтобы докончить бутылку вина за разговором.

— Вижу, тебя не особо балуют в твоей счастливой гавани, — сказал я. Но Хорст лишь отмахнулся:

— Ты про Флори? Ерунда. Ей рожать через полгода. Гормоны, волнения, страхи. Вот и ворчит. Ну а ты как? — Хорст больше не строил из себя клоуна: — Я слышал про бомбёжку и твоем несчастии. Очень жаль, Харди… Я думал прервать отпуск, но потом не решился оставлять Флори одну в чужой стране. А тащить на похороны, в ее положении...

— Верное решение. Ей сейчас нужно беречь себя, — согласился я и налил себе еще вина.

— О! Мне тут барон прислал письмо. Целый трактат! — ухмыльнулся Хорст. — Пожаловался, что Каролина наняла дорогого адвоката и грозится отвоевать поместье с сыроварней. Он в ответ нанял адвоката еще дороже. Теперь в конце ноября суд. Я написал ему, помирись с женой, и адвокаты не понадобятся. Больше не отвечает. Наверное, обиделся... Плохо быть богатым. Столько головной боли.

— Бывает.

Мы немного помолчали. Хорст хлопнул меня по плечу:

— Ну, старик, понимаю, мои слова тебе отца не вернут, но жизнь продолжается. Сама темная ночь перед рассветом, я говорил тебе еще в прошлый раз. И ведь обошлось!

— Моя темная ночь затянулась, Хорст. Это даже не ночь… Я как будто стою в яме и не могу выбраться, — ответил я и глотнул вина.

— Ты о чем?

— Обо всем. Все летит к черту... Брось, Хосси! Барон наверное тебе не только про деньги написал?

— Да, не только, — вздохнул Хорст. — Написал, что ты съехал с катушек, что едва не сдох от морфия… Мне неприятно это было читать, Харди? Так понимаю, последствия операции?

— Сначала — да. Потом… Понимаешь, Хосси, так легче. Особенно на службе. За эти полгода в гестапо я столько повидал, столько грязи… На фронте было не так.

— Ну, ты ведь сам выбрал этот ад, — ответил Хорст. — Тебя в нем никто не держит.

— Я хотел угодить отцу. А теперь…

— А теперь ты свободен, — перебил Хорст. — Поступай, как хочешь. Уверен, Алис твоя только перекрестится.

— Вряд ли. Ты ведь тогда оказался прав, про бомбу замедленного действия. Помнишь? Сказал, что Алис не сторонница Рейха, и ей ближе другие идеалы.

— Пф! Мало ли я болтаю! Слушай меня больше, — фыркнул Хорст, достав портсигар. Я тоже взял сигарету. Закурили.

— Нет-нет, ты был прав, — выдохнул я дым. — Все хорошо шло, пока она не залезла в мои документы и не нашла наградной лист. Мы крупно поссорились. Очень.

— Да, я заметил за столом. Что-то между вами пробежало. Но это нормально. Кто не ссорится? Как совет — покажи ей Италию. Ей понравится. Сам проветришься. И все у вас будет, как прежде. И голопопый амурчик снова пронзит ваши сердца страстью.

— Как прежде уже не будет, Хосси, — ответил я. — Она ненавидит меня. Ненавидит за мое прошлое.

— Ну, старик, она могла бы об этом догадаться и без справок. Потом, это женщины: сегодня они ненавидят, завтра сами бросаются в объятья... Черт их разберет, что у них в голове... Сказать по правде, Флори тоже намекает, чтобы я ушел из "Фелькишер". Ей нравится, сколько я получаю, но не нравится за что. Представляешь? Мы не ссоримся, нет, но я и сам все чаще думаю, что хочу чего-то другого в жизни...

— Опять? — усмехнулся я. — Ты не исправим. Что на этот раз тебя разочаровало в профессии журналиста?

— Не в профессии, — ответил Хорст серьезно. — Знаешь, Харди, один мой знакомый как-то признался — после порядочно выпитого, естественно! — когда-то он был счастлив, что служит Рейху. Он боготворил Фюрера, который объединил Германию, и на одном дыхании, в страстном порыве сочинял восторженные статьи... А теперь все потихоньку расползается. Позолота облезает, и ему становится все труднее не замечать, что реальность другая. Он больше не верит в то, что пишет... Вот.

Хорст нервно сглотнул, стряхнул пепел.

— Бывает. Это усталость. Война. Сейчас всем тяжело. Но кто-то должен поддерживать боевой дух, — ответил я. Мне не нравился этот разговор, не нравился серьезный тон, которым говорил Хорст. Лучше бы он нес очередную веселую чушь.

— Нет, он не устал. Он, как и ты, как и все мы, очень гордился, что немец, что в нем течет святая германская кровь. Но из Советского Союза и, не только, в Германию тысячами вывозят детей. У кого-то берут кровь для переливания солдатам, а если внешность арийская, то таких детей отправляют в лебенсборн, где обучают немецкому языку, онемечивают, а затем отдают в немецкие семьи под видом немцев. Он чего-то не понимает, или все проще, и никакой германской чистой крови нет?.. Все вздор. Красивый миф, который ежедневно уносит жизни тысяч солдат, но о котором он должен писать каждый