Отвергнутая на Земле избранная в космосе - Таруна Поддубная

я еще несколько секунд сидела неподвижно, будто боялась, что вместе с любым движением с меня слетит то хрупкое равновесие, на котором я сейчас вообще держалась. Потом все-таки поднялась, пошла в ванную комнату, подошла к умывальнику в углу и долго плескала себе в лицо холодной водой, пока кожу не начало покалывать, а мысли не стали хотя бы немного четче. Не тише, именно четче. Потому что в голове у меня по-прежнему стоял настоящий гул, как в потревоженном улье, где каждая новая мысль срывалась с места раньше, чем я успевала разобраться в предыдущей.

Меня поддерживали муж и Урих, да и сам древний вампир пытался считаться с моими желаниями, хотя я видела, насколько ему это сложно давалось. Это - хорошо. Наверное, даже больше, чем хорошо. Еще недавно я бы не поверила, что вообще смогу сказать такое без внутреннего спора, но рядом с Раэлем и Урихом я хотя бы не чувствовала себя окончательно сломанной или виноватой за все то, что со мной происходило. Вот только сейчас мне было нужно не это. Не мужское понимание, не терпение, даже не их готовность принять во мне то, от чего я сама временами шарахалась. Мне нужна была женщина. Кто-то, кто посмотрит на весь этот узел не как воин, не как муж, не как древний хищник, а как та, кто сама жила в женском теле и знала, что иногда боль, страх и стыд можно понять только изнутри, а не снаружи.

Из женщин на корабле у меня фактически была только Ксила.

Я не знала, спала ли она. После всего, что с ней произошло, мне, наверное, вообще не следовало к ней идти без предупреждения, но оставаться в каюте и дальше вариться в собственных мыслях я уже не могла. Поэтому быстро привела себя в порядок, настолько, насколько это вообще было возможно после сна, душа, разговоров и новой правды, накинула одежду, вдохнула поглубже и вышла в коридор.

К корабельному времени я так и не привыкла. Здесь не было привычной мне смены утра и ночи, не было окна, за которым можно посмотреть на небо и хотя бы примерно понять, сколько прошло часов, не было даже той земной бытовой уверенности, что по тишине или шуму снаружи можно угадать время суток. Все решали расписания, лампы, дежурства и внутренние системы, а я пока чувствовала себя в этом как человек, которого выдернули из одной жизни и заставили жить по новой схеме прежде, чем он вообще успел выучить местные правила.

До медотсека я дошла быстрее, чем . Чем ближе подходила, тем сильнее во мне поднималась неловкость: а если Ксила спит? А если ей сейчас вообще не до меня? А если я врываюсь в чужое пространство только потому, что сама не справляюсь со своей головой? Но развернуться обратно в последний момент я уже не смогла. Подошла к двери ее каюты, быстро выдохнула и, решив, что, если Ксила спит, я просто тихо уйду, нажала на створку.

Дверь отъехала в сторону, и я застыла на пороге.

Первым, что я увидела, был не медотсек, не капсула и даже не сама Ксила, а огромный синекожий мужчина, стоявший ко мне вполоборота в одних форменных штанах. И это был именно тот редкий случай, когда слово «огромный» не было преувеличением. Высокий, широкоплечий, с голым, прекрасно тренированным телом, с такими руками, спиной и грудью, что любой земной бодибилдер на его фоне, наверное, захотел бы немедленно пересмотреть всю свою программу тренировок. По синей коже мягко скользил свет медотсека, подчеркивая рельеф мышц, и от неожиданности я даже не сразу сообразила, куда вообще смотреть было прилично, а куда - уже нет.

Ксила по-прежнему находилась в медкапсуле, но больной она не выглядела. Скорее наоборот. Усталой - да. Немного бледной - тоже. Но в ее лице уже не было той пугающей бледности, которую я увидела на станции. Она накинула на себя простыню, прикрывшись скорее для приличия, чем из необходимости, и посмотрела на меня с легким удивлением.

— Ольга? — спросила она. — Что случилось, раз ты пришла в такое время? Уже утро.

— Я… — начала я и самым позорным образом запнулась, потому что, во-первых, не ожидала увидеть у нее в каюте почти раздетого синекожего гиганта, а во-вторых, только сейчас осознала, что, возможно, вломилась очень не туда и очень не вовремя. — Я думала, что еще ночь. Я здесь совсем перестала различать, где утро, где вечер. Прости. Я не хотела мешать. Я лучше потом…

Я уже сделала движение назад, собираясь просто уйти и сгореть от смущения где-нибудь в соседнем коридоре, но Ксила сразу остановила меня:

— Нет, стой! Все нормально...

Синекожий мужчина тем временем наклонился к ней, коротко и очень нежно поцеловал, а потом сказал низким, удивительно спокойным голосом:

— Мне пора. Я заступаю на пост. И, пока не забыл, все мужья по тебе уже соскучились и любят тебя так, что еще немного и начнут штурмовать медотсек под предлогом проверки твоего самочувствия.

Ксила улыбнулась ему так тепло, что я невольно отвела взгляд.

— Передай им, что я тоже их люблю. И что, если они полезут сюда всем составом, я попрошу медиков снова усыпить меня для профилактики.

Мужчина тихо усмехнулся, еще раз коснулся губами ее виска и пошел к выходу. Проходя мимо меня, едва заметно кивнул - без враждебности, без любопытства, просто как мужчина, которого уже предупредили, кто я такая и почему вокруг меня в последнее время столько шума. А я, пропуская его, вдруг остро почувствовала себя неловкой девчонкой, которая пришла со своей душевной драмой не вовремя и теперь стояла в дверях, нарушив чужое уединение, завершая этим и без того странное утро.

Когда посетитель ушел, я еще раз смущенно выдохнула:

— Прости, Ксила. Правда. Мне надо было хотя бы написать сначала и спросить, можно ли зайти, а не вваливаться так, с порога. В следующий раз я сначала свяжусь с тобой.

Ксила завернулась в простыню еще плотнее, хотя по ее лицу было видно: не столько от стыда, сколько потому, что после капсулы ей все еще хотелось тепла.

— Мы уже закончили, — сказала она спокойно. — Так что ты никого ни от чего не оторвала. Садись лучше и рассказывай, что тебя так гложет, что ты пришла ко мне на рассвете, который сама не заметила.

Я села на стул у капсулы и несколько секунд просто собиралась с