Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

Вскоре они добрались до пустовавшего убежища. Мануэль днём следил за островитянами, и его отсутствие не удивило Риту. Она взобралась на обжитое филиппинцем дерево, затаилась в его кроне, а Дима взялся повторно осматривать скудные пожитки беглеца.

Мануэль изредка переносил убежище, но всякий раз обустраивал его под ходульными корнями мангров. Выбирал место посуше, прорывал канавки, чтобы отвести влагу, и выкапывал под деревом землянку. Комель становился сводчатой крышей, от неё волнистыми дугами расходились нервюры корней. Промежутки между ними филиппинец в дождливую погоду задраивал разноразмерными щитами, сплетёнными из пальмовых листьев, промазанными глиной и облепленными мхом. Сейчас кровельные щиты стояли набором складных ширм и убежище оставалось открытым, но едва ли проветривалось – не было ни намёка на ветерок или сквозняк. В затхлой землянке воздух слёживался густыми прелыми слоями.

По необходимости Мануэль крепил щиты и опускал юбку плетёной отмостки, оставляя лишь тонкую щель продуха возле земли, – случайный путник мог пройти в десяти шагах от загороженного входа и не приметить его. Посмотрев прямиком на жилище беглого филиппинца, путник увидел бы груду растительного наноса, уродливой черепахой сбившегося в корнях мангра, и едва ли соблазнился бы его обследовать.

Пол землянки Мануэль выжигал, изгоняя насекомых, а спал в бамбуковом гамаке – обрезками капроновой верёвки с четырёх краёв крепил его к основанию корней. Готовил в угловатой сырцовой печке. По углам убежища стояло несколько глиняных жаровен с сухими очистками плодов лангсата; тлея, они испускали ароматный дым, отпугивавший москитов.

Рита не представляла, как Мануэль проводит ночи в таком месте, где и днём держались липкие сумерки, а стоячий воздух даже в кроне дерева был до того густым, что с непривычки не удавалось вдохнуть его полной грудью. К тому же пугала близость Гиблой реки с едва различимыми берегами и неприветливыми мочажинами, отчасти свежевшими лишь в сезон дождей. О сгустках смердящей жижи, о юрких и кусачих многоножках, ордами бросавшихся на незадачливых гостей, не хотелось и думать.

Прогулявшись по крепким ветвям, Рита обнаружила второй гамак с запасными жаровнями. Возможно, Мануэль перебирался на крону, когда сырость под корнями становилась утомительно дурманящей, или просто занимал сторожевой пост и отслеживал подступы к Гиблой долине, если островитяне проявляли к ней непозволительный при их суеверности интерес. Верхний гамак, как и нижний, был перепачкан в иле, и Рита не постеснялась забраться в него. Влажный воздух не давал илу на коже застыть коркой, однако он трескался от движений, и Рита старалась не шевелиться. Почувствовав непривычное утомление и приготовившись к долгому ожиданию, мельком поглядывала вниз. Между серых корней было хорошо видно, как суетится Дима.

Обливаясь потом и вычищая с век грязевые подтёки, он продолжал расхаживать из стороны в сторону. Ощупывал щиты и выжженную поверхность пола, заглядывал под печку, сдвигал жаровни и кокосовые скорлупки с запасом пресной воды. Ни единого намёка на тайник, в котором пряталась катушка капроновой верёвки. Дима несколько раз позвал Мануэля, надеясь, что филиппинец окажется поблизости. Затем опустился на единственный табурет, положил рюкзачок и трость на колени, спиной упёрся в шелушистый корень и замер. Вслух сказал, что к вечеру разведёт в печке огонь. Не хотел, чтобы его появление стало сюрпризом для Мануэля. Напрасные опасения. Ни Дима, ни Рита не заметили беглого филиппинца. Разморённые духотой, оба против воли задремали. Разбудило их шарканье огневой пилы.

В отличие от барангайцев, применявших огневой ремень, Мануэль пользовался двумя половинками расщеплённого бамбука. Одну половинку с прорезанной в горбыле сквозной поперечной канавкой укладывал на землю – прикрывал ею комочки сухого трута, – а заострённым краем другой принимался быстро елозить по канавке, посыпая трут разгорячённой древесной пылью. Отложив половинки огневой пилы, он подхватывал в ладонь дымящийся трут, раздувал в нём мелкие угольки и укладывал их в печку. Когда Рита открыла глаза, Мануэль возился с отсыревшим хворостом, разгоравшимся так же нехотя, как Рита выбиралась из маревого дурмана. Дима по-прежнему сидел на табурете, но выпрямился, показывая, что тоже проснулся. Мануэль не обращал на него внимания. Выложил на глиняный противень очищенную рыбу. Отвлёкся от готовки, чтобы распалить очистки лангсата в жаровнях. Вёл себя так, будто счёл Диму видением, навеянным ему миазмами Гиблой долины.

Если бы Рита ни разу не сталкивалась с Мануэлем после его побега из бухты Спасения, она бы филиппинца сейчас не признала. Он разительно переменился. Исхудал, высох и постарел. Ровесник Эрнесто-младшего и Майкла, он выглядел на один возраст с сорокасемилетним музыкантом Мигелем. Острые оглобли плеч, гребёнка рёбер, совсем тонкие ноги с непропорционально крупными коленями и заросшая свалянными патлами голова. Камуфляжные брюки износились, превратились в подобие набедренной повязки и остались единственной одеждой филиппинца. Лишь армейские ботинки устояли перед губительным влиянием джунглей и частых прогулок по отрогам Креветочного хребта. Кожу Мануэля целиком покрывал тонкий слой тёмно-коричневатой массы, должно быть, замешанной из ила, глины и сока болотных трав, – лучшее, что он придумал для защиты от москитов.

До заката оставалось около двух часов, но убежище филиппинца, притулённое под западным отрогом Гиблой долины, погрузилось в затяжные сумерки. Под их прикрытием Рита выбралась из гамака. Чувствуя, как под слоем ила зудит шея, боролась с соблазном её расчесать. Медленно продвинулась по ветвям, скользнула вниз по извитому стволу и вскоре затаилась возле комля, оказавшись на естественной крыше землянки и теперь вблизи наблюдая за сценой безмолвного знакомства.

Мануэль выложил из плетёного мешочка какие-то корешки, принялся их перебирать, придирчиво осматривая каждый, иногда надкусывая; оставаясь недовольным, выбрасывал за границы землянки, а удовлетворившись, сминал в кокосовую скорлупку, служившую ему чашей, и там давил деревянным пестом, время от времени подливая воду из других скорлупок.

– Я кое-что принёс. – Дима, перехватив трость, поднялся с табурета. Вынул из рюкзачка свёрток банановых листьев с лежавшими в них бананово-кокосовыми лепёшками. – Надеюсь, вам понравится.

Дима положил свёрток на землю и отошёл назад, словно общался с диким зверем или полуразумным еху, о которых рассказывал Рите. Мануэль никак не отреагировал на его слова. Не повернулся к нему. Сгорбившись и продолжая сидеть на корточках, невозмутимо возился с травами и корешками, поглядывал на жарившуюся рыбу и торопливыми движениями мял в скорлупке зелёную квашню. Когда же Дима сделал к нему несколько шагов, резко выпрямился и развернулся. В его правой руке мелькнуло мачете – один из ножей-боло, поднятых со дна