Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

ночи провёл с американцем – обсуждал с ним запланированное на ближайшие дни строительство военных укреплений в обоих лагерях. Дима прислушивался к их разговору, выхватывал отдельные фразы, однако в основном сосредоточился на собственных чувствах. Михаил Аркадьевич наверняка поведал ему далеко не всё, но вывалил на него достаточно ошеломляющей информации, чтобы Дима в ней потерялся. Он не мог даже предположить, где искать подвох и какая из сторон лагерной жизни на поверку окажется не менее бутафорской.

Диму мучили сомнения. Он вновь и вновь повторял себе доводы Самоедова, не находил в них изъяна, однако инстинктивно угадывал их преступность, противность его, Димы, природе. Примерял на себя роль кукловода и, распалившись, придумывал эпизоды будущего сценария. Воображал себя мудрым и коварным вершителем судеб, чьи шаги заранее оправданы заботой о всеобщем благе. Мерзкий, постыдный, но такой сладкий соблазн получить власть над людьми и заставить их безропотно наполнять его будущую книгу психологически выверенными сценами. Сталкивать одних, примирять других. Предвосхищать реакции, вынуждать на определённые поступки. Ждать, пока жертва, брыкаясь, недоумевая, но смиряясь, устремится прямиком в расставленную ловушку. Наблюдать за реакциями жертвы и беспристрастно описывать их в блокноте. Ловить в сухую оболочку слов не пар воображения, а плоть подлинных событий.

– Скоро рассвет. – Самоедов вырвал Диму из задумчивости.

Мактангол успел затушить угли в печке, и заимку теперь освещали два масляных светильника. Филиппинец старательно убирал следы застолья. Тёрнер не стал его дожидаться. Кивнул на прощание Самоедову, на Диму даже не посмотрел и растворился в тёмных зарослях Сада тарамбуло.

– Пойдём вместе, – Михаил Аркадьевич махнул рукой. – Главное, вернуться прежде, чем проснутся твои друзья. Они не должны ничего заподозрить.

Значит, Самоедов действительно не догадывался о ночных вылазках французов. Прекрасно! Впредь им нужно действовать осторожнее. Багвис умел бесшумно выслеживать барангайцев. Мы договорились с Говардом. Никаких лодок, никаких «Спасителей». Хватит. Клэр поступила верно, задумав строительство «Второго Спасителя» в тайне.

Дима последовал за Самоедовым. Порадовался тому, что не придётся повторять крюк через южную оконечность острова и плестись по Висельному гребню. Надо полагать, Багвис, получив соответствующее распоряжение от Михаила Аркадьевича, отныне будет пропускать Диму. Тем лучше.

На Обзорное плато поднимались молча. Самоедов, погасив светильник, уверенно шагал вперёд. В точности знал каждый метр не самой простой тропы по сыпучему кулуару, теперь местами сопровождённой бамбуковыми поручнями. Дима рассуждал о нелепости сторожевой вышки: караульные стерегли несуществующего врага, попусту всматривались в ночь, пугая себя вымышленным страхом, – и вдруг почувствовал, как сонливость сошла. Дима прислушивался к мерному постукиванию трости, не обращал внимания на побаливавшее бедро. Свежесть морского ветра холодила щёки. Луна, высвободившись из-за облаков, серебрила угловатые скальные выступы и низкорослые деревца, а Дима силился понять, станет ли отказ от роли кукловода проявлением очевидной слабости или силы.

Он часто смотрел на островитян как на возможных персонажей будущей книги, а сейчас задумался о себе в этой роли. Взял бы Дима самого́ себя в герои приключенческого романа? Не идеализированного, каким он появился на страницах «Крови джунглей», а подлинного – во всей наготе истинной натуры. Едва ли. Разве читателя заинтересует болото его неизбывных страхов и сомнений? Из Димы не вышло бы даже настоящего злодея. Какой из него кукловод? Боже, какая глупость… Он сам марионетка. Кукла, соблазняющая себя жить в суровой правде, а на деле мечтающая спрятаться в иллюзии всевластия.

Что бы сказала Клэр? Как бы она ответила на предложение Самоедова? О, Клэр не терзалась бы ни секунды. Подумав так, Дима неожиданно осознал, что и сам давно принял решение, просто не успел его сформулировать. Не понадобилось ни доводов, ни аргументов. Дима не сумел бы сплести гармоничную сеть умозаключений, способную соперничать с той, что сплёл Михаил Аркадьевич. Он и не собирался. Доверился наитию, невыразимому внутреннему камертону, посреди базарного шума мыслей выдавшему единственно верную ноту – она отделила добро от зла, дозволенное от преступного, гармонирующее с внутренним миром Димы от пагубного для него и разрушительного. И не так уж важно, кто и по каким лекалам его отлил, сформировался этот камертон под влиянием культуры, воспитания или собственного опыта. Главное, что звучал он отчётливо и был единственным доступным, всегда неизменным ориентиром – путеводной звездой, вычислить положение которой Дима мог без секстантов и астрономических таблиц.

Пусть теперь сознание мучается, оправдывая его выбор. И неважно, поддержкой каких чувств оно заручится. Струсил? Побоялся не оправдать ожиданий и не придумать ничего толкового для игры Михаила Аркадьевича? Прекрасно. Годное оправдание. Захотел быть похожим на себя идеализированного, чтобы пройти собственный отбор в герои будущей книги? Ну да, а что? Испугался разочаровать и безвозвратно потерять Клэр? Хорошо. Оправдание вполне уместное. Значит, поступит как настоящий трус: откажется принимать решение и заочно спихнёт ответственность на Клэр? Сделает выбор, исходя из привязанности к ней и не желая её разочаровывать, а при случае обвинит француженку в собственной слабости? Почему бы и нет! Разве это неправда? Понял, что не справится с присущей ему жаждой власти и обнажит до поры прикрытую нормами общества червоточину, превратится в нравственного калеку и погубит тех, кто ему дорог? Блестяще! Лучшее оправдание. Оно заставит поверить в собственное подвижничество.

О, сознание позволит Диме понести минимальные потери. Назовёт силой то, что при ином раскладе с уверенностью назвало бы слабостью. Плевать! Главное Дима знал. На поводу у Самоедова он не пойдёт. Доберётся до лагеря и обо всём расскажет друзьям. Ничего от них не утаит. Вместе они придумают, как поступить дальше.

И лишний раз убедятся в необходимости скорее построить лодку, сбежать с острова и привести помощь. Какая бы там, в Большом мире, ни случилась катастрофа, здесь, на острове, назревала катастрофа не менее ужасная. И Дима сделает всё, чтобы её предотвратить. «Попал в переплёт, действуй как герой, а не как писатель», – сказал себе Дима и пришёл в восторг от собственной шутки. В лагерь он возвращался в приподнятом настроении.

Глава двадцать восьмая

Мангианы

Рита обрила голову. Сама не справилась бы и попросила Клэр. Француженка вопросов не задавала. Согласилась сделать это тайком от мамы и папы. Клэр развела мыльную пену гого, подобрала заточенное мачете с наименее зазубренным лезвием, но предупредила, что ощущения будут неприятные. Затем бережно провела пальцами по Ритиным тёмно-русым прядям и сказала, что они очень красивые. Не пыталась отговорить, просто дала возможность одуматься. Пока Клэр с усилием срезала намыленные пучки волос, Рита не чувствовала ни боли, ни сожаления. Когда же француженка принялась скоблить её нежную, не привыкшую к подобному обращению кожу,