Истукан - Евгений Всеволодович Рудашевский

Раньше барангайцы находили один яркий повод для очередного праздника, а теперь вынужденно объединяли несколько незначительных поводов, наслаждаясь возможностью торжественно вознести хвалу истукану. Вчерашний праздник они оправдали восстановлением меновой торговли с отступниками и появлением в лагере прежде недоступных угощений, вроде свежих бананов из Призрачной долины и лангсатов из Пивного леса. Перемирие с людьми Тёрнера оставалось шатким, и на обмен продуктами обе стороны приходили вооружённые. Рита со страхом следила за обозлёнными островитянами, опасалась кровопролития, была благодарна папе и Тёрнеру за сдержанность в их общении. Кроме того, барангайцы отметили обновление Священной рощи – палаванская вишня отцвела и сбросила покров из розовых бутонов. Отметили возвращение тихой погоды, предвещавшей зимние муссоны и становление сухого сезона.

Строители завершили работы над двумя пожарными прудами: один – в лагере, другой – под сторожевой вышкой. Папа опасался, что отступники из зависти к благоустроенности Барангая устроят в нём пожар. Подступы к сторожевой вышке строители защитили тыном из заострённых бамбуковых столбов и десятком ловушек из таких же столбов, превращённых в копья и по мановению караульного способных пронзить любого, кто возьмётся лезть на рожон. Предчувствие войны с отступниками и радость от собственного превосходства в количестве и организованности стали ещё одним поводом предаться веселью.

Рита избегала празднеств, лишь изредка наблюдала за ними, оставаясь наверху, на кромке Врат, и довольствуясь возможностью подглядывать за барангайцами, однако вчера поддалась соблазну послушать праздничную музыку и спустилась в обитель. Киану и Мигель давно возились с самодельными инструментами и на днях признали их окончательную годность – после долгой и эмоциональной речи папы, призывавшего оставаться сильными и сплочёнными, музыканты выступили перед онемевшими, отвыкшими от подобных развлечений слушателями.

Флейта Мигеля наполняла пещеру воздушными, чуть шепелявыми, но такими умиротворяющими звуками. Мелодия, сотканная из скоротечных нот, изгоняла тоску, оставляла в душе мягкий простор, и никогда прежде Махалинг Бато, в ногах которого стояли музыканты, не выглядел настолько укрощённым, почти человечным. Мигель будто не играл, а лишь позволял петь ветру, пойманному в колено высушенного бамбука. Киану задавал ритм бамбуковым шейкером, дробными движениями гоняя по нему крупные горошины кораллового песка, затем достал бамбуковый рейнстик с внутренними спиралевидными перегородками и, неспешно наклоняя его, впустил в пещеру ласкающий шелест дождя. Звуки флейты усилились, ускорились, их мелодия закрутилась вихрем, втягивавшим в себя мечты барангайцев, – они, почти зримые, кружились воронкой вокруг непоколебимой глыбы истукана, а когда мелодия прервалась, выхлестнулись наружу, поднялись прозрачным дуновением под самые вершины небосвода. Флейта замолкла, но рейнстик Киану размеренно шелестел, в одиночестве своего обособленного звучания навевая истому.

Когда казалось, что выступление окончено, Мигель извлёк из плетёного чехла пластинчатый варган – цельную бамбуковую пластинку, в прорези которой держался тоненький язычок. Мигель зажал варган губами приоткрытого рта, стал пальцем дёргать упругий язычок – раздались глухие и вместе с тем тягучие звуки. Музыкант извлекал их неторопливо, затем разошёлся и, приободрённый бамбуковым шейкером Киану, принялся играть напористо и громко, успевая ударять пальцем по корпусу варгана и поддерживая Киану деревянным пристуком. Наиболее громкие, звонкие ноты срывались на тревожное дребезжание. Чем сильнее оно становилось, тем неистовее играл Мигель, а затем притих и, не вынимая деки варгана, продолжая размеренно дёргать его бамбуковый язычок и почти не шевеля губами, затянул грустную песню:

Среди камней калечим мы себя.

Возможно, мы идём туда, где были,

Возможно, мы спешим назад, где камни,

Где нескончаемым зевком зевает пропасть

И нет ни компаса, ни Южного Креста.

В полумраке карстовой пещеры барангайцы казались изваянными из мягких пород известняка, в действительности давно упокоившимися на дне вместе с прочими пассажирами «Амок Лайта» и лишь созданными воображением Риты, не желавшей мириться с одиночеством на дышащем теле допотопного острова. Мелодия стихла, музыканты замолчали, и тишина разлилась по гранитным террасам мерной пульсацией единственного живого сердца. И это сердце принадлежало не Рите, а Махалинг Бато. Скованная ужасом, она молила барангайцев рассмеяться, заплакать, закричать, но тишина не прерывалась, и обитель стыла в неподвижности. Рита не могла даже прикрыть глаза, чтобы спрятаться в темноте, а потом Мигель подхватил флейту, заиграл незамысловатую бойкую мелодию. Киану, окончательно возвращая всех к жизни, запел юным голосом:

Ни полей, ни гор

Лучше нет на свете,

У реки всегда

Копошатся дети.

В дуплах мёд густой,

Вдоволь рыбы в море,

И растят зерно

Просеки на взгорье.

К барангайцам, стряхнувшим оцепенение, возвратилась прежняя непринуждённость. Они собрались на бамбуковом помосте в ногах истукана и сели пировать за столы. Наевшись, ныряли в воды Священного озера, расходились по нижней террасе, осматривая летопись Майкла и надеясь услышать очередное откровение. Лунатик вчера разговорчивостью не отличался, ничего нового о странствиях Наиукулуса не поведал, но барангайцам было достаточно и его сомнамбулического присутствия. Рита подумывала незаметно ускользнуть в штольню. Её задержал Дима. Позвал следовать за ним к лестнице. Поднявшись на вторую террасу, завёл Риту в одну из освещённых светильниками келий, где столкнулся с веселившимися французами. Кажется, не обрадовался им. Клэр шёпотом спросила о парусе, и Рита ответила, что работа продвигается медленно.

– Полотно получается большое. Больше, чем нужно для обычного одеяния. И Мэри Джой это заметила, – призналась Рита.

– И что ты сказала? – обеспокоилась Клэр.

– В первую очередь нужно принарядить Махалинг Бато, чтобы он не стоял обнажённый перед одетыми привратниками.

– И как?

– Мэри Джой ответила, что я умница и хорошо придумала.

– Она права! – Клэр, довольная, обняла Риту.

К похвалам француженки присоединились Дима с Лораном. Рите было приятно ненадолго почувствовать себя равной им, разделить их дружбу. Она даже попробовала поддержать разговор – кратко пересказала первые два тома «Книги времени» Гийома Прево.

– Может, и наш истукан такой же? – пошутила Рита. – Может, он тоже перемещает во времени и пространстве? Нужно только найти углубление и поместить туда правильную монетку.

– Ну, углубление есть, – заметил Дима. – Туда поместится хоть тонна монеток.

– Нет! – возразила Рита. – В рот у Прево нужно класть то, что хочешь взять с собой в путешествие.

– Ясно…

Рита и дальше говорила о прочитанных в Большом мире книгах, припомнила врата Андрэ Нортон, также перемещавшие из одного мира в другой, спросила Диму о Лавкрафте, с произведениями которого познакомиться не успела, порадовалась, когда Лоран вмешался в Димин ответ и начал спорить с ним о значении слов «Ктулху» и «Р’льех», а потом, смутившись, притихла. Несмотря на искреннюю приветливость